— Почему?
— Потому что мы живём, пока кто-то ведёт учёт, — сказал Стельмах. — Я это семьдесят лет знаю, и Аркаша вам это в письме писал, я знаю, что писал.
Он посмотрел на Ефима Кузьмича.
— А ваших осталось двое, — сказал он. — Вы и мальчик из автосалона.
Ефим Кузьмич поставил фуражку на колено.
— Я остаюсь, — сказал он.
Все повернулись к нему.
— Мне сто двадцать восемь лет и у меня вокзал, — сказал слесарь по осмотру пути. — Я с этого вокзала не уходил ни в двадцать первом, ни в сорок первом, ни в девяносто восьмом.
Он посмотрел на Астахова.
— И вот вам, товарищ майор, третье, чего вы не спросили, — сказал он. — Вы всё спрашиваете, кто вы нам.
— Спрашиваю.
— Так вот я вам отвечу, — сказал Ефим Кузьмич. — Пока вы есть, я тут. Как не станет — уеду в тот же месяц.
Глава 67. Женщина на Стеклова
Ольгу Тимофеевну нашли двадцать шестого ноября.
Она жила на Стеклова, сорок четыре, в однокомнатной квартире на первом этаже, оформленной на женщину, умершую в две тысячи девятнадцатом, — и это Астахов установил только потом, когда стало можно.
Нашла её соседка по площадке: третий день не было слышно воды.
Вызов принял участковый Второго отдела, приехал, вскрыл с понятыми и обнаружил женщину шестидесяти шести лет, лежащую в кухне, у стола.
Смерть выглядела естественной.
Астахов узнал об этом в четверг вечером, от Кожухаря, который позвонил ему в двадцать три сорок.
— Стеклова, сорок четыре, — сказал следователь. — Женщина, около шестидесяти пяти. Личность устанавливается: паспорт на имя Кириченко Аллы Петровны, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, и по базам эта Кириченко умерла шесть лет назад.
Астахов сел.
— Богдан Тарасович. Как она лежала?
— На кухне. Никаких повреждений. Дверь заперта изнутри.
— Что взято?
— Ничего, — сказал Кожухарь. — Деньги на месте, четырнадцать тысяч в тумбочке.
— Бумаги?
— Каких бумаг?
— Любых, — сказал Астахов. — Тетради, папки, коробки, записи.
В трубке было молчание.
— Вот тут интересно, — сказал следователь. — В квартире вообще нет бумаг. Ни одной. Ни книг, ни квитанций, ни фотографий. Это, между прочим, первое, что мне сказал участковый: «пусто, как в гостинице».
Астахов держал телефон.
— Богдан Тарасович, — сказал он. — Возьмите это дело себе.
— Я уже взял, — сказал Кожухарь. — Как только услышал про паспорт.
Гринько работал два дня.
— Ничего, — сказал он в субботу. — Женщина шестидесяти пяти — шестидесяти семи лет. Хроническая ишемия, атеросклероз, всё возрастное. Смерть от острой сердечной недостаточности.
— Совсем ничего?
— Совсем, — сказал эксперт. — Ни следов, ни повреждений, ни признаков борьбы.
Он снял очки.
— И вот одна строчка, которую я вам сейчас скажу, а вы сядьте.
— Я сижу.
— Биологический возраст, — сказал Гринько. — Шестьдесят шесть. Паспортный по документам — шестьдесят шесть.
— Она была человек.
— Она была человек, — сказал Гринько. — И я, признаться, ждал этого меньше всего.
Он положил заключение.
— Астахов, я вам скажу как эксперт, который через месяц уходит и которому нечего терять, — проговорил он. — Если бы вы мне это дело принесли в девяносто седьмом году, я бы написал то же самое и пошёл домой, и был бы прав.