Заявление о принятии расходов Астахов написал в четвёртый раз за три года.
Пришли пятеро.
Астахов, Пашка, Симоненко, Кожухарь и Ефим Кузьмич, приехавший на автобусе и стоявший поодаль, у самой ограды.
Стояли молча.
Потом Кожухарь сказал:
— Я её три раза допрашивал бы, если бы знал, что она есть.
— И что бы спросили?
— Всё, — сказал следователь. — Она тридцать лет вела учёт. Она бы мне закрыла половину моего архива.
Он застегнул пальто.
— Михаил Сергеевич, я в декабре понял, что за двадцать четыре года ни разу не работал с человеком, который знает больше меня, — сказал он. — И вот появился, и я узнал об этом на её похоронах.
Пашка положил на песок еловую ветку — привёз с собой, потому что Пал Палыч в этот раз не приехал, у него был бронхит.
— Брат, — сказал он по дороге к воротам. — Я её ненавидел два года.
— Знаю.
— Я её ненавидел за железо, — сказал Пашка. — Я думал: вот из-за таких, как она, я на рынке торговал заклёпками.
Он засунул руки в карманы.
— А теперь думаю: она тридцать лет одна, — сказал он. — Без имени, без квартиры, без единого человека. И она отдала тебе всё за две недели до того, как её не стало.
— Она знала.
— Что знала?
— Что он придёт, — сказал Астахов. — Она отдала тетради двенадцатого октября. Он снял деньги в двухстах метрах от её дома двадцать четвёртого ноября.
Он остановился у ворот.
— Она просто не знала, когда, — сказал он.
К матери он поехал в тот же вечер.
Нина Егоровна открыла и посмотрела ему в лицо.
— Хоронил?
— Хоронил.
— Заходи.
Она поставила чайник и села, и он рассказал: про похороны, про пятерых, про то, что в графе стоит «личность не установлена».
Мать слушала.
— Миша, — сказала она, когда он замолчал. — Ты ведь помнишь, что я в октябре сказала?
— Что теперь я буду рассказывать всё.
— Всё и сразу, — сказала Нина Егоровна. — Так вот, я жду.
Астахов помолчал.
Он думал об этом две недели и все две недели находил причины не говорить.
— Я знаю, кто убил Настю, — сказал он.
Мать не пошевелилась.
— Говори, — сказала она.
— Бережной Тарас Игнатьевич, — сказал Астахов. — Семьдесят девять лет, живёт в Ключах на Луговой. Четвёртый род, тот, который считается угасшим.
— Он её знал?
— Нет, — сказал Астахов. — Он её вычеркнул. Он делает это пятьдесят четыре года, и он делает это по книге.
Нина Егоровна сидела очень прямо.
— По нашей книге, — сказала она.
— По нашей.
Она встала, подошла к окну и стояла там долго.
— Значит, это мы, — сказала она.
— Мам.
— Не перебивай, — сказала Нина Егоровна. — Я двадцать восемь лет боялась людей в пальто. Я двадцать восемь лет отворачивалась, чтобы вас не тронули они.
Она повернулась.
— А убил её наш, — сказала она. — По нашей бумаге. По той самой, которую сшивала тётя Рая на кухонном столе.
Она вернулась и села.
— Ты его найдёшь? — спросила она.
— Я его нашёл.
Мать подняла глаза.
— И что теперь?
— Не знаю, — сказал Астахов.
Нина Егоровна долго на него смотрела.
— Миша, — сказала она. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и мне за неё будет стыдно, и ты меня всё равно выслушай.
— Говори.
— Я хочу, чтобы его не стало, — сказала мать.