Ни одной фотографии.
Ни одной книги, кроме двух: справочник фельдшера издания шестьдесят второго года и «Определитель птиц средней полосы».
В шкафу — одежда, зимняя и летняя, всего восемь предметов.
Лида Ковач, приехавшая через полтора часа из города, работала до темноты.
— Миш, — сказала она, — я тебе так скажу: тут живёт очень аккуратный старик.
— И всё?
— И всё, — сказала Лида. — Я сняла с чашки, с чайника, с дверных ручек. Отпечатки одни, мужские. Если он не в базе — они нам ничего не дадут.
— Он не в базе.
— Тогда мы взяли отпечатки человека, которого нет, — сказала она.
Клименко вызвал его девятнадцатого декабря.
На столе у подполковника лежала распечатка — Астахов узнал её по формату раньше, чем прочитал.
— Садитесь, — сказал Клименко. — Читайте.
Это был список запросов, сделанных за ноябрь и декабрь по его учётной записи.
Сорок один запрос.
Бережной Т. И. — базы адресные, пенсионный фонд, ГИБДД, медстрахование, кадастр, суды, банкоматы.
Терещенко О. Т. — то же самое.
Кириченко А. П. — то же самое.
Похозяйственные книги Ключей и Заозёрья.
Архив загса за девяносто восьмой год.
Астахов дочитал и положил лист.
— Всё верно, — сказал он.
— Разумеется, верно, — сказал Клименко. — Это ваши запросы, я их не выдумал.
Он сцепил пальцы.
— По какому делу?
— По делу Кожухаря о подделке документа, — сказал Астахов. — Есть поручение.
— Поручение на одиннадцать запросов, — сказал подполковник. — Я его читал. А тут сорок один.
Он откинулся.
— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Помните наш разговор в апреле?
— Помню.
— Я вам сказал: пока раскрываемость вдвое выше отдела, я не трогаю, — сказал Клименко. — В день, когда вы завалите первое дело, я подниму все ваши запросы.
— Я помню дословно.
— Так вот, — сказал подполковник. — Вы не завалили ни одного.
Астахов поднял голову.
— За четыре года у вас девятнадцать дел и девятнадцать раскрытий, — сказал Клименко. — И я сижу и понимаю, что условие, которое я сам поставил, не наступит никогда.
Он побарабанил пальцами.
— И тогда я задал себе другой вопрос, — сказал он. — Не «чем он занят», а «что будет, если он остановится».
— И?
— И у меня получилось плохо, — сказал Клименко. — У меня получилось, что если вы завтра уйдёте, я потеряю не сотрудника. Я потеряю способ работы, которого больше ни у кого нет.
Он подвинул распечатку обратно.
— Заберите, — сказал он. — Я её не подшивал.
Астахов взял.
— Артур Богданович.
— Не благодарите, — сказал подполковник. — Я вам не одолжение делаю, я делаю выбор. Я выбираю не знать.
Он посмотрел на него.
— Гурьев мне в позапрошлом сентябре сказал про вас одну фразу, — сказал Клименко. — При передаче дел, за пять минут, в коридоре.
— Какую?
— «Астахова не проверяй, — сказал подполковник. — Проверишь — потеряешь».
Тетради лежали на столе.
Две общие тетради в клетку, положенные ровно, одна на другую, посреди пустого стола, накрытые чистым полотенцем.
Астахов снял полотенце в перчатке.
На первой обложке рукой Ольги Терещенко было написано: «2023».
На второй: «2024».
Он стоял и смотрел на них, и Шмелёв стоял рядом и молчал.