— Сказали.
— Вы нашли, — сказал Кожухарь. — Фамилия, адрес, возраст, банкомат за два дня до смерти женщины, две её тетради на его столе.
— Этого мало.
— Этого катастрофически мало для суда, — сказал следователь. — И этого достаточно для меня.
Он сложил руки.
— Я его беру, — сказал Кожухарь.
Астахов молчал.
— По подделке документа, — сказал следователь. — По одному эпизоду: квартира на Стеклова оформлялась и оплачивалась по паспорту покойной шесть лет, и я докажу, что он к этому причастен, потому что он там был двадцать четвёртого ноября и снял деньги в соседнем доме.
— Ему семьдесят девять лет.
— Ему семьдесят девять лет, и он получит условно, — сказал Кожухарь. — И это будет самое ничтожное дело в моей карьере.
Он посмотрел Астахову в лицо.
— Но у него появится процессуальный статус, — сказал он. — Отпечатки в базе. Фотография. Подписка о невыезде. Он перестанет быть человеком, которого нет.
Он помолчал.
— И вот тогда, — сказал Кожухарь, — если через год где-нибудь в области снова умрёт обыкновенной смертью необыкновенный человек, у следствия будет с чем сравнивать.
Глава 70. Двадцать шестое декабря
Гринько уходил двадцать шестого декабря.
Он не хотел пьянки и получил её в минимальном виде: в его кабинете, между шкафом и календарём, собрались семеро — трое экспертов, Зинаида Марковна, Лида Ковач, Астахов и Найдёнов, которому в этот день отдали ключи.
Пили чай.
Гринько сказал одну фразу — «тридцать три года, и все заключения на месте», — и на этом счёл церемонию завершённой.
Астахова он попросил остаться.
Когда все вышли, он открыл шкаф.
Коробок было шесть: пять картонных, одна пластиковая.
— Семьсот шестьдесят четыре листа, — сказал он. — Я в ноябре доописал.
Он поставил их на стол одну за другой.
— Опись сверху в каждой, — сказал Гринько. — Пронумеровано. По каждому листу указано: дата, номер моего заключения и одной строкой — что именно не сходится.
Астахов смотрел на коробки.
— Аркадий Львович.
— Не благодарите, — сказал эксперт. — Я вам это говорил в двадцать пятом и повторю: вы их проклянёте.
Он сел.
— И вот теперь я вам скажу то, ради чего задержал, — сказал он. — Я это готовил три месяца.
— Слушаю.
— Я написал письмо, — сказал Гринько. — Одно. На четыре страницы, от руки, и запечатал.
Он достал из ящика конверт — обычный, почтовый, заклеенный.
— Тут описано всё, что я видел за тридцать три года и не мог написать в заключении, — сказал он. — Все шесть коробок, сведённые в связный текст. Без выводов, только факты и даты.
— Кому оно?
— Никому, — сказал Гринько. — В том-то и дело.
Он положил конверт поверх коробок.
— Я три месяца думал, кому его адресовать, — сказал он. — В прокуратуру — засмеют. В академию — не прочитают. В газету — я не сумасшедший.
Он посмотрел на Астахова.
— Поэтому оно вам, — сказал он. — С одним условием.
— Каким?
— Вы его не откроете, пока я жив, — сказал Гринько. — Мне шестьдесят пять, у меня внуки и дача, и я хочу дожить эксперт-криминалистом с тридцатью тремя годами безупречного стажа.
— А потом?
— А потом делайте что хотите, — сказал он. — Хоть в печку.