Они грузили четыре часа.
Четыреста шестьдесят книг. Пятьдесят одна тетрадь. Жестянки. Ящик с железом. Шесть коробок Гринько и седьмая, куда Астахов сложил заключение Гуцу, фотографии оконной рамы и объяснение Симоненко.
Картотека.
Ватман сняли последним, свернули в трубку и перевязали бечёвкой.
— Всё, — сказал Пашка, закрывая борт. — Брат, а знаешь, что смешно?
— Что?
— Дед писал: книга должна иметь возможность переехать, — сказал Пашка. — Она девяносто лет лежала в этом подвале и никуда не ехала.
Он захлопнул дверцу.
— А теперь поехала, — сказал он.
Человек в пальто пришёл двадцать девятого декабря.
Астахов увидел его на улице, у гаражей, куда перевезли книгу, — он стоял метрах в тридцати от железной двери, руки в карманах, без шапки, и снег на нём не таял.
Астахов подошёл сам.
— Здравствуйте, Михаил Сергеевич.
— Здравствуйте.
— Я на две минуты, — сказал человек в пальто. — Я не по делу и мне ничего не нужно.
— Тогда зачем?
— Затем, что мне нужно, чтобы вы знали одну вещь, — сказал он. — Ваш дом сожгли не мы.
Астахов молчал.
— Я понимаю, что вы это уже установили, — сказал человек. — И я знаю, что вы знаете, кто это сделал. Я пришёл не сообщить, а обозначить.
— Обозначить что?
— Что мы не имеем к этому отношения, — сказал он. — И что мы не имели отношения ни к вашей сестре, ни к женщине на Стеклова, ни к слесарю с Литейной в октябре двадцать четвёртого.
— Вы поставили метки.
— Мы ставим метки, когда видящего не стало, — сказал человек в пальто. — Я вам это объяснял три с половиной года назад в роще. Метка — это учёт, а не причина.
Он чуть повёл плечом.
— За октябрь двадцать четвёртого по вашему городу у нас шестнадцать записей, — сказал он. — Из них наших три. Слесарь с Литейной не наш.
— А чей?
— Вы знаете чей, — сказал человек.
Он помолчал.
— И вот вторая вещь, ради которой я пришёл, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы поняли, как это выглядит с нашей стороны.
— Как?
— Мы ведём учёт двести лет, — сказал человек в пальто. — И двести лет из наших списков исчезают люди, которых мы не трогали. Мы называем это чужой записью. Их девять.
— Их больше.
— У нас девять, — сказал он. — Мы считаем только тех, кто был в списке. Он берёт и тех, кто в список ещё не попал.
Он посмотрел на Астахова, и в этом взгляде впервые за три с половиной года было что-то, чему Астахов не сразу нашёл название.
Это была профессиональная досада.
— Мы двести лет не можем его найти, — сказал человек в пальто.
Астахов стоял на снегу.
— Вы его искали?
— Мы ищем его дольше, чем вы живёте, — сказал он. — И мы ни разу не подошли ближе, чем на сорок лет.
— Почему?
— Потому что он ваш, — сказал человек. — А в вашей семье не пишут адресов.
Он застегнул пальто.
— Условия прежние, — сказал он. — Они не менялись с девяносто восьмого года и не изменятся. Вы живёте, служите, читаете книгу. Не учите новых, не собираете, не идёте искать нас.
— Я собрал.
— Собрали, — согласился человек в пальто. — Десять человек, из которых восемь — обыкновенные люди, а один вокзальный.
Он чуть склонил голову набок.