— А сейчас?
— А сейчас я пишу то же самое, — сказал Гринько. — Только теперь я знаю, что это ничего не значит.
Шмелёв нашёл её через двенадцать дней.
Не квартиру и не личность — их установили и без него, через ту же ритуальную контору и через агента Куща, который, услышав описание, побледнел и рассказал всё за час.
Шмелёв нашёл другое.
— Мишань, — сказал он, входя в кабинет. — Помнишь банкомат?
— Какой?
— Бережной Тарас Игнатьевич, — сказал Шмелёв. — Пенсия на карту, снимает наличными раз в месяц, всегда в одном банкомате в Ключах, всегда в первых числах. Пятнадцать лет.
— Помню.
— Так вот. — Шмелёв положил распечатку. — В ноябре он снял не там.
Астахов взял лист.
— Двадцать четвёртое ноября, семнадцать двадцать восемь, — прочитал он. — Северодольск, улица Стеклова, дом сорок.
Он поднял голову.
— Сорок, — сказал Шмелёв. — А она жила в сорок четвёртом. Это соседний дом, Мишань. Там магазин на первом этаже и банкомат в тамбуре.
Астахов положил лист на стол.
— За два дня до.
— За два дня до, — сказал Шмелёв. — И, слушай, я тебе скажу самое смешное: он снял двенадцать тысяч. Свою обычную сумму.
— Почему смешное?
— Потому что он приехал в город, где ему нельзя светиться, — сказал Шмелёв, — и всё равно снял пенсию, потому что первые числа прошли, а он привык.
Он сел.
— Я двенадцать лет говорю новичкам одно и то же, — сказал он. — Люди сыплются не на замысле. Люди сыплются на привычке.
Кожухарь выслушал их в понедельник, в своём кабинете, при закрытой двери.
Он слушал сорок минут: про банкомат, про пятнадцать лет без следов, про похороны брата в марте, про то, что квартира на Стеклова была снята на имя покойной и что бумаг в ней не осталось.
Про остальное Астахов не говорил.
— Хорошо, — сказал следователь наконец. — Теперь я скажу.
— Слушаю.
— У меня труп женщины, которая жила по чужому паспорту, — сказал Кожухарь. — Причина смерти естественная, заключение подписал Гринько, и оно безупречное.
— Знаю.
— У меня есть человек семидесяти девяти лет, который за два дня до этого снял наличные в двухстах метрах от её дома, — сказал следователь. — И который пятнадцать лет живёт так, что его нет ни в одной базе.
— И?
— И этого недостаточно даже для того, чтобы вызвать его повесткой, — сказал Кожухарь. — Снятие денег в соседнем доме не является ничем. Их там снимают в день по двести человек.
Он сцепил пальцы.
— Но, — сказал он, — у меня есть другое.
— Что?
— Паспорт Кириченко Аллы Петровны, — сказал следователь. — Умершей в девятнадцатом году. Кто-то шесть лет получал по нему квитанции и платил за квартиру.
Он подвинул к себе бланк.
— Я возбуждаю по подделке, — сказал он. — Дело есть, я в нём хозяин, и по этому делу я имею право допрашивать любого, кто мог знать покойную.
Он посмотрел на Астахова.
— В том числе Бережного Тараса Игнатьевича, — сказал Кожухарь. — Если найду основание, что он её знал.
— Основания нет.
— Пока нет, — сказал следователь. — Найдите.
Ольгу Тимофеевну хоронили девятого декабря, на Северном кладбище, в дальнем секторе.
Оформляли как невостребованную: личность формально не установлена, поскольку паспорт принадлежал умершей шесть лет назад, а по фамилии Терещенко в базах числилась женщина без места жительства и без родственников.