Они приехали втроём — с Пашкой, потому что Астахову было нельзя за руль, — и дворник всю дорогу молчал и смотрел в окно.
К дому Гаевого он подходить не стал.
Он вышел за два двора и пошёл пешком: по улице, мимо, до конца, потом обратно, потом ещё раз. Он делал это сорок минут, и Астахов ждал в машине и смотрел, как маленькая фигура в рабочей куртке ходит взад-вперёд по деревенской улице.
Литвин вернулся и сел на заднее сиденье.
— Ну? — сказал Астахов.
— Ничего, — сказал дворник.
— Совсем?
— Совсем, товарищ майор. — Он потёр лицо. — Я тут прошёл шесть раз. Тут двадцать дворов, я мимо каждого. Ни закипающего, ни ровного, ни погребного. Пусто.
— А он тут был два дня назад.
— Значит, был, — сказал Литвин. — И ничего не оставил.
Он посмотрел в окно.
— Я вам объясню, как это устроено, — сказал он. — Когда человек к чему-то идёт, он вокруг себя как бы натаптывает. Как тропинку. Я по этой тропинке и хожу.
— И?
— А этот не топчет, — сказал дворник. — Он приходит по чистому и уходит по чистому.
Он помолчал.
— И вот что я вам скажу, товарищ майор, и мне от этого нехорошо, — сказал Литвин. — Я за сорок два года выучил, что от всякого человека что-нибудь да идёт. От доброго, от злого, от больного, от здорового — всегда есть чем.
— И от него?
— От него ничего, — сказал Литвин. — Как от вас.
В машине стало тихо.
Пашка на переднем сиденье медленно повернул голову.
— Гордей Никитич, — сказал Астахов. — Вы это понимаете как?
— Я это понимаю плохо, — сказал дворник. — Я это чую и не понимаю.
Он застегнул куртку.
— Но одну вещь я вам скажу, — проговорил он. — Я вас не слышу три года и не боюсь. А от него мне сегодня, когда я шестой раз мимо шёл, стало не по себе.
— Почему, если ничего?
Литвин посмотрел на него.
— Потому что от вас пусто и живо, — сказал он. — А от него пусто и пусто.
В бане на Заводской собрались в конце ноября — в последний раз в старом составе, хотя тогда этого никто не знал.
Их было шестеро.
Астахов сказал им прямо: в области живёт человек, который пятьдесят четыре года убирает видящих; он известен по имени; он приходил к Гаевому в Ключи и разговаривал с ним двадцать минут.
— Он к вам не придёт, — сказал Астахов. — Вы ему не нужны. Он берёт только своих.
— Мы это знаем, — сказал Ефим Кузьмич.
— Тогда зачем я это говорю?
— Затем, что вы честный, — сказал слесарь. — Вы нам всегда говорите то, что нас не касается. Ваш дед так не делал.
Стельмах, сидевший у стены, шевельнулся.
— Товарищ майор, — сказал он. — А теперь мы вам скажем.
— Слушаю.
— Мы уходим, — сказал дворник.
Астахов поставил кружку.
— Кто?
— Все, — сказал Стельмах. — Игорь из котельной — в феврале, он отопительный сезон дотянет. Женщина из прачечной — в январе. Я — весной, я вам это в позапрошлом году обещал и не сделал, а теперь сделаю.
— Почему сейчас?
— Потому что Петра не стало, — сказал Стельмах. — А теперь ещё эта женщина в очках. Мы её не любили, товарищ майор, она за нами следила тридцать лет. Но она была из ваших, и пока она была, мы понимали расклад.
Он сцепил руки.
— А теперь ходит человек, который убирает ваших, — сказал он. — И это, если хотите знать, для нас страшнее, чем если бы он убирал нас.