Подонка убил, да. Но брата. Какого ни есть!
Пустоброд взвыл и принялся рыть ещё ожесточённее. Он не хотел. Не хотел! Разве не так? Отец бы сказал — так. Тот, который генерал. А тот, который Патрик… Что бы сказал он, увидев, в кого превратился его ненаглядный Эрик?
«Я не хотел».
«Не хотел, но сделал».
«У меня не было выбора».
«Выбор есть всегда, сын».
И — лицо. Строгое, в старомодных очках. И вспомнилось — как маленьким писался в кровать и звал маму. А мамы не было: заболела, давно, а спасти не сумели. Эрик долго не мог взять в толк, как это: была мама — и не стало. В одну из тех ночей, когда вокруг давила глухая темнота, а где-то в стенах ровно гудела вентиляция, он проснулся и долго рыдал. Отец пришёл и сидел с ним до утра — исхудавший, постаревший.
Молчаливый.
Лишь много позже Пустоброд всё понял. Что были лекарства — редкие, на вес золота, — которые, может, и подняли бы маму на ноги. А может, и нет, поди теперь проверь. Только их ей не дали. Не того полёта птицей был Патрик Морган, чтобы выбить такое для жены. Их берегли, экономили — на крайний случай, на кого поважнее. И ведь правильно, сам бы так сделал. А потому некого тут ненавидеть и проклинать. Наоборот — благодарным надо быть: лечили чем было, до последнего.
Лезвие хрустнуло о камень: здоровый, зараза, булыжник. Пустоброд отшвырнул лопатку и принялся остервенело, ломая ногти, выламывать его из земли.
Камень сидел как влитой, но поддался бешеному напору — зашатался и выскочил, словно гнилой зуб. Подняв его над головой, Пустоброд зашвырнул булыжник в сторону, что было сил. Задрал лицо к небу, заорал — дико, как зверь. Он сейчас весь мир ненавидел. И больше всего — себя в этом мире.
Будь оно всё проклято. Будь он — проклят. Хотел как лучше? Хотел. Но благими намерениями, как известно… А ему — разве было не известно? Когда Штаты строил, когда Дамбу на войну с ними собирал? Или опять выбора не было?
Или всё-таки был?
Трупы он спускал в яму по одному. А перед тем обыскивал — забирал всё, что сгодится. Им-то ни к чему, а живым потребуется. Так он себе говорил. И говорил правду! Потому что лежи в той могиле он — и уже его вещички пустили бы по рукам. Потому как нет в Пустоши завещаний. А наследников у него нет тем более.
Первым — Джимми. Мальчишка ведь, едва за двадцать. Самый зелёный из всех и самый рьяный — всё рвался доказать, что не хуже. Кому доказать, зачем — теперь уж не спросишь. Пуля в висок, и весь сказ. Пустоброд вынул у него из карманов горсть патронов да складной ножик, прикрыл глаза. И опустил бережно, как спящего. Спи, малой. Отвоевался.
Потом Мартин. Этот пожил. Лицо — в морщинах, зубов дай бог половина. Но работал хорошо, и всегда правду в глаза говорил. И пошёл за Пустобродом: на риск, на смерть. А в кармане — лишь початая пачка отсыревшего табака, и больше ничего.
Флинт. Язва, зубоскал, сначала враг, после — друг и соратник. «И ты ему веришь? Веришь этому псу?» — это он тогда Пустоброду, в лицо. И ведь как в воду глядел. Зря поверили. У Флинта за подкладкой нашлась горсть монет — припрятал на чёрный день. Чернее нынешнего, приятель, уже не будет. Прости, что забираю.