К вечеру, когда солнце наконец заползло за хребет, я не чувствовал ног. Икры горели так, будто с них сняли кожу. Плечо, на котором я таскал кувшины, опухло и пульсировало.
Но странное дело — я не чувствовал той чёрной, беспросветной тоски, что на галере. Там работа была бессмысленной, ведущей в никуда. Здесь я видел результат. Влажная земля у корней. Живые растения. Это была созидательная работа, пусть и рабская. Мой внутренний прагматик кивнул, одобряя.
* * *
Дни потянулись чередой, похожие один на другой, как ягоды в грозди.
Полив сменялся прополкой. Нам выдали короткие мотыги и отправили рыхлить почву между рядами. Это было легче физически, но нуднее. Нужно было ползать на коленях или стоять согнувшись в три погибели, выдирая каждый, даже самый мелкий сорняк.
— Земля должна быть чистой, как совесть праведника, — любил повторять Никос, прохаживаясь вдоль рядов.
Тело постепенно привыкало. Боль в мышцах стала фоновой, привычной. Я заметил, что начинаю раздаваться в плечах ещё больше. Питание было простым, но регулярным. Чечевица, бобы, овощи, грубый хлеб. Иногда, по праздникам, в котёл кидали бараньи кости с остатками мяса. Воздух — чистый, горный, будто сам вычищает грудь изнутри. Если отбросить кандалы и статус имущества, то это был неплохой санаторий с усиленной трудотерапией…
Глава 25
Охрана на виноградниках оказалась именно такой, о какой мечтал любой каторжник. Трое молодых турок. Они откровенно скучали. Сидели в тени старой оливы на краю террасы, резались в кости или жевали сушёный инжир. На нас они поглядывали лениво, без той звериной злобы, что была у надсмотрщиков на галере.
Кричали они только тогда, когда работа вставала.
— Эй! Шевелись, ленивые псы! Солнце ещё высоко! — лениво гаркал один из них, даже не вставая с места.
Бить нас они не спешили. Им было лень вставать, идти по жаре к провинившемуся, махать плёткой. Проще было пригрозить или кинуть камнем. Эта расслабленность играла нам на руку, но я понимал — она обманчива. Стоит одному из нас рвануть вниз по склону, и эти ленивые парни вспомнят, что у них есть луки и ятаганы. А бежать в гору с кандалами — занятие для самоубийц.
Вечерами, после заката, нас загоняли в полуподвал.
Ужин был главным событием суток. Большая деревянная миска с густой чечевичной похлёбкой. Я ел медленно, тщательно пережёвывая каждую ложку, вымакивая остатки жидкости куском лепёшки. Еда — это энергия. Энергия — это жизнь.
Мы сидели на циновках, и тихий говор разносился по казарме. Я подсел к Никосу.
— Слышь, грек, — спросил я тихо, лихо прищурившись, ковыряя соломинку. — А бывало, что уходили отсюда?
Никос посмотрел на меня своими выцветшими глазами, в которых плескалась вековая усталость.
— Уходили, — кивнул он. — Двое. Около года назад. Болгары. Шустрые были, молодые. Ночью подкоп в сарае сделали, цепи камнем сбили.
— И что? — подался я вперёд.
— И ничего, — Никос пожал плечами. — Через два дня их поймали, ой, сильно наказали. Местные их сдали. Чабаны в горах. Здесь чужаков не любят, а за беглого раба Мехмед платит щедро. Горы — они только с виду красивые. Дорог мало, все тропы известны. Куда ты пойдёшь? В лес? Там волки. К морю? Там стража.