«Скоро устанут, — билась в голове холодная, отстранённая мысль. — Никто не любит долго махать дубиной до завтрака».
Экзекуция закончилась действительно быстрее, чем я ожидал. Кто-то гаркнул команду и избиение прекратилось.
Чьи-то сильные руки вцепились в ворот моей рубахи, рывком поднимая меня с земли. Ноги слушались плохо, в голове звенело. Меня поволокли куда-то в сторону. Перед глазами мелькнуло перекошенное от ужаса лицо Лукьяна и хмурые физиономии остальных рабов.
Меня швырнули в темноту. Я не удержался на ногах и приложился плечом о какую-то неровную поверхность. Сзади с грохотом захлопнулась массивная деревянная дверь. Лязгнул засов.
Подвал.
Я скорчился на холодном земляном полу, стараясь успокоить сбившееся дыхание. Каждый вдох отдавался резкой вспышкой боли в отбитых рёбрах. Правая бровь была рассечена, и тёплая кровь заливала глаз, склеивая ресницы. Спина горела так, словно к ней приложили раскалённый утюг.
Но, как ни странно, я не чувствовал сожаления. Я плюнул на пол вязкой слюной и попытался сесть, прислонившись спиной к стене. Вдох. Выдох.
Вот и появились «первые подснежники», ёпта. Тепличный период закончен.
***.
Темнота подвала выедала глаза. Я сидел спиной к шершавой каменной кладке, вслушиваясь в собственное дыхание. За целый день мне не принесли ни капли воды, ни куска хлеба. Боль в спине и боках постепенно сменила тональность, превратившись из острой режущей вспышки в пульсирующую, тупую ноту, с которой приходилось мириться каждое мгновение. Я осторожно ощупал рёбра пальцами, стараясь не тревожить содранную кожу. Вроде целы. Пару сильных ушибов я наверняка заработал, судя по тому, как простреливает грудь при глубоком вдохе, но пробитых лёгких и сломанных костей нет. Жить буду.
Сбоку раздалось едва уловимое шуршание, а затем в углу кто-то тихо пискнул.
— А вот и мистер Крыс, — пробормотал я в пустоту, усмехаясь потрескавшимися губами. — Привет, дружище. Решил забежать ко мне на чашечку горячего кофе? Извини, угощать нечем, сервис сегодня хромает.
Сарказм всегда работал как безотказное обезболивающее. Без него в рабстве в целом и в этой каменной яме в частности можно было быстро свихнуться, утонув в собственных мыслях. А они сейчас напоминали болотную жижу. Я прокручивал сцену во дворе раз за разом, отчаянно матеря себя за несдержанность. Дурак. Снова слетел с тормозов. План с идеальным поведением полетел псу под хвост из-за куска обожжённой глины. Теперь меня вытащат наружу, привяжут к столбу и забьют палками в назидание остальным болванам — как того, кудрявого, в тёмном углу, который «зашёл не в ту дверь». И к чему были все эти мучения? Пережить осаду острога и нападения в столице, пройти галеру, перетерпеть ржавые кандалы и адский труд — ради того, чтобы сдохнуть из-за разбитой миски.
Вслед за сожалением привычно накатила холодная злость. От злости я сжал кулаки и ударил по стене.
Хрен вам. Я не тварь дрожащая. Юсуф нарвался сам, пустив в ход сыромятную плеть. Если меня казнят за выбитую челюсть надсмотрщика, значит, таков расклад. Стоять молча и пялиться на то, как упивающийся властью щенок забивает моего друга, я бы не смог при всём желании. Лукьян оставался единственным светлым и адекватным пятном, связывающим меня с остатками прежней жизни. Отдать толмача на растерзание значило предать собственные принципы и чувство ответственности за ближнего — то, на чём ещё держалась моя изрядно потрёпанная психика.