Я наложил в миску похлёбку, зачерпнул ложку, но еда не лезла в горло.
Враньё. Гнусное, липкое враньё.
Никакая это не политика. Я мужчина, она красивая женщина, нам было одиноко — вот и вся правда. И когда она улыбнулась мне той самой улыбкой — открытой, доверчивой, какой не было до этой ночи, — у меня внутри всё сжалось. И это сжатие не имело никакого отношения к прагматике.
* * *
Москва продолжала заваливать улицы снегом. Зима была в самом разгаре. А у меня началась новая жизнь. Тайная. Двойная. Жизнь, в которой днём я был суровым есаулом, думающим о нуждах острога, а ночами сбегал на Ордынку, чтобы забыть о холоде и совести в объятиях женщины, которая стала мне слишком близка.
Роман закрутился, как воронка в омуте. Тихо, за закрытыми ставнями, под покровом молчания слуг, которые умели не замечать лишнего, и хмурого неодобрения Бугая. И я понимал, что этот омут может затянуть меня так глубоко, что выбраться уже не получится.
Глава 3
Она ждала меня с победным видом, держа в руках кусок кожи, словно это была грамота на владение половиной Сибири.
— Гляди, есаул.
Я взял образец. Это был чепрак — толстая, плотная часть шкуры со спины. Обычно после местной выделки такая кожа напоминала фанеру: стукнешь — звенит, согнёшь — треснет. Но этот кусок в моих пальцах повёл себя иначе. Я сжал его, скрутил в трубку, расправил. Он поддался мягко, пружинисто, и на поверхности не осталось белесых заломов. То самое «жирование», которое я подсмотрел в прошлой жизни на Ютубе у бородатых реконструкторов, сработало. Желток и топлёный жир, вбитые в мездру, сделали своё дело.
— Добро, — кивнул я, возвращая кожу. — Теперь из этого можно шить седло, которое не натрёт ни коня, ни седока.
— Это только начало, — глаза Елизаветы горели азартом, который мне в ней нравился куда больше, чем жемчуга. — Я хочу, чтобы ты поглядел всё. Само производство. Мастера мои ворчат, говорят, что баловство это, переводить еду на сапоги. Мне нужно, чтобы ты им вбил в головы… науку.
— Вбить я могу, это мы умеем, — подал голос Бугай, подпиравший притолоку. Похоже, он принял всё между мной и Лизой как есть, без лишних слов и осуждения.
— Не кулаком, — осадила его Елизавета, накидывая соболью шубку. — Умом. Собирайтесь. Едем в слободу.
* * *
Мастерская находилась верстах в двадцати от города, у небольшой речушки, что не замерзала до конца даже в лютые морозы из-за быстрого течения да сбросов всякой дряни. Ехали мы молча. Я дремал в возке, который гнал молчаливый ямщик, рядом с Елизаветой, наслаждаясь теплом и запахом её духов, а Бугай трясся верхом, изображая почётный эскорт и всем своим видом показывая, что предпочёл бы сейчас лежать на печи.
О том, что мы приехали, я понял не по остановке возка, а по запаху.
Даже сквозь плотный войлок и закрытые шторки просочилось такое амбре, что у меня заслезились глаза. Пахло не просто дерьмом. Пахло концентрированной, выдержанной веками смесью мочи, тухлого мяса, извести и разложения.
Мы с Лизой вышли на воздух.
Бугай, герой штурмов и гроза татар, человек, который мог голыми руками выпотрошить барана, вдруг позеленел. Он прикрыл нос рукавом тулупа и издал звук, похожий на сдавленный рык раненого медведя.