Организм брал своё. Галерная сушка, выжавшая меня до состояния ходячего скелета, уступала место здоровой плотности. Мышцы, регулярно получающие нагрузку на свежем воздухе, наливались былой упругостью. Спартанская, но весьма питательная похлебка, кристальная горная вода и постоянное движение творили лечебную магию. Кожа под жгучим солнцем приобрела ровный бронзовый оттенок. Из пор наконец-то окончательно выветрился въевшийся до самых печенок смрад корабельного трюма, запах собственной мочи и чужого прокисшего пота. Я снова чувствовал себя нормальным мужиком. Земля, пыль и пот — честные запахи, к которым я привык еще в остроге.
Я не просто таскал кувшины, глядя себе под ноги. Мой мозг жадно впитывал информацию из окружающего пространства. Я наблюдал за греками-старожилами, изучал само виноградарство. Не из праздного любопытства, а исключительно из прагматизма. Смотрел, под каким именно углом они обрезают лишние побеги своими кривыми ножами, как аккуратно направляют крону куста ловить лучи, примечал, какие сорта цепляются за верхние террасы, а какие дозревают ближе к влажной низине.
Мои знания о разном из прошлой жизни не давали покоя. Я видел, насколько бездарно организована система полива. Вся эта суета с перетаскиванием глиняных бадей вверх-вниз по крутому склону была несусветной дуростью, тратящей прорву времени и человеческого ресурса. Зачем стирать в кровь ноги носильщиков, если можно было элементарно прокопать от ручья узкие отводные канавки? Чуть запрудить поток, поднять уровень воды, пустить живительную влагу самотеком вдоль линий, или собрать простейший ворот из жердей. Одно колесо, один ослик — и половина рабов свободна для более тонкой и важной работы с лозой. Я почти физически ощущал зуд в ладонях, желая нарисовать схему прутиком на песке и ткнуть в нее носом местного надсмотрщика.
Но я молчал. Инициатива в моем положении наказуема плетью, а статус пытливого агронома совсем не входил в планы по выживанию. Свою наблюдательность следовало прятать поглубже. Не высовываться.
Лукьян же сгорал на глазах. Для бывшего посадского человека, чьи руки привыкли к тонкому ремеслу и бумагам, ежедневный марафон с мотыгой стал разрушительным испытанием. Обе его ладони превратились в сплошной сочащийся кровавый мозоль. Кожа лопалась, грязь забивалась в рваные раны. Он то и дело замирал посреди грядки, с надрывом выдыхая воздух из горящих легких. Я видел, как из его прищуренных глаз стремительно уходит искра. Та цепкая живость, позволявшая ему юлить и выживать на галере, безвозвратно растворялась в синопской земле.
— Сдай назад, толмач, — процедил я сквозь зубы, поравнявшись с ним и делая вид, что поправляю лямку штанов. — Дыши ровнее, не рви жилы.
Лукьян разлепил белые бескровные губы, уставившись на меня совершенно выцветшим взором.
— Нет мочи, есаул. Спина отваливается. К утру вовсе не поднимусь.
— Поднимешься. Сожмешь челюсти и поднимешься, — я больно ткнул его кулаком под ребра, заставляя выпрямиться. — Держись, Лукьян. Ты мне в ясном уме нужен. Окочуришься — я тебе на том свете все долги припомню. Без твоего знания турецкого мы тут как слепые котята в завязанном мешке. Греби ушами, слушай, что охрана между собой брешет.