— Три дня ходу, коли мулов не жалеть. Но тропы там, русс, — он покрутил пальцем в воздухе, — чёрт ногу сломит. Каменистые, узкие. Один неверный шаг — и лететь тебе на корм стервятникам полверсты вниз. Охрана на перевалах стоит. Чужих высматривают. Мужик без бумаг для них — что овца отбившаяся. Сразу сцапают.
— Сурово, но просто хочется узнать о разном, как тут всё устроено вокруг. Не всё же время о винограде думы думать, — я непринуждённо подшучивал, кивал, стараясь не выказывать излишнего интереса. — А наши здешние охранники? Тоже звери, если что не так, не по-ихнему? Что опыт говорит?
— Да какие звери, — Никос усмехнулся. — Собаки бродячие. Ленивые да пугливые. Но ты, русс, не обольщайся. Мехмед не зверь, это верно. Кормит сносно, без нужды плетью не машет. Но к беглецам суров, как шайтан. Всегда помни это. Для него мы — товар. Урона он не терпит.
Грек помолчал, разглядывая дно своей миски, потом добавил глухо:
— Помнишь? Я же тебе сказывал. Прошлым летом двое болгар удумали уйти. Молодые были, дурные. Дождались ночи, камнем цепь на заклепке сплющили и через подкоп в горы рванули. Поймали их уже через два дня. Местные пастухи сдали за горсть серебра. Привезли обратно. Мехмед велел привязать их к телеге и бил палками сам, пока руки не стёр. Один помер к утру. Кровавая пена изо рта пошла.
— А второй? — тихо спросил я.
Никос мотнул головой в угол казармы.
— Вон сидит. Болгарин высокий.
Я повернулся. В самом тёмном углу, забившись в щель между стеной и нарами, покачивался взад-вперёд мужик с кудрявыми волосами. Хмм… Помню, его, да, на виноградниках иногда рядом работаем. Он мне ещё тогда странным показался. Глаза его смотрели в пустоту, губы беззвучно шевелились. Видимо, перестал быть человеком, превратившись в сломанную игрушку, которую хозяин оставил в назидание остальным.
— Говорить перестал, — пояснил Никос. — Только мычит иногда. Главное тут, русс, — следовать правилам: не нарушать, не заходить не в ту дверь. Работай, ешь, спи — останешься цел.
— Понял тебя, — кивнул я, мысленно ставя галочку. Бежать напролом — тупость. Сначала нужно снять эти проклятые обручи с ног. Ослабить режим. Составить в голове план местности, прощупать охрану. Через горы, видимо, не вариант. Тогда главное — найти того, у кого есть лодка или связи, чтобы перебросить нас через море.
Среди охранников выделялся один тип. Звали его Юсуф. Молодой, порывистый, с редкими усиками, которые он с гордостью поглаживал, и гонором деревенского задиры, дорвавшегося до власти. Ему нравилось унижать. Не по приказу, не за провинность, а просто так, от скуки и желания самоутвердиться за счёт тех, кто не мог ответить.
Юсуф любил прохаживаться вдоль террас, поигрывая короткой плетью. Он шпынял рабов, пинал переполненные кувшины, требуя набрать заново, отпускал сальные шуточки на турецком.
Я стискивал зубы и молча таскал воду. Глина кувшина натирала плечо, пот разъедал глаза, а голос Юсуфа зудел в ушах, как комариный писк. Я учился отстраняться. Переводить злость в мышечную работу, растворять её в физической усталости. Ментальное равновесие — штука хрупкая. Если я позволю этому мелкому пакостнику выбить меня из колеи, я проиграю. Моё состояние зависит от того, как я сам воспринимаю ситуацию. Он не вершитель судеб, он вредное насекомое.