Ночь была его, день — мой! Когда он говорил, казалось, что на плечо ему усаживалось прошлое, как пестрые попугаи садятся на плечи отставных капитанов дальнего плавания. Впрочем, больше всего он любил возиться с маленькой обезьянкой Ольгой, которую ему подарили в Сингапуре. Он говорил, что ему приятнее бывать в компании с ней, чем с Сартром. Я спросил почему, и он объяснил, что Оленька может залезть по веревке на дерево, а Жан-Поль нет! Он регулярно присылал ей открытки из своих дальних странствий: «Мадмуазель Оленьке Джумхур, Белград, Васина ул. 14. Дорогая Оленька, пока ты как настоящая дама проживаешь в Белграде, я изображаю обезьяну перед телекамерами в Лиссабоне. Твой Зуко». Он говорил: «Легко найти друга, чтобы поговорить. Трудно найти такого, с кем человек может помолчать…» Курил много. Стоило сигарете догореть до середины, как он гневно давил ее в пепельнице и тут же зажигал новую. Дым у него шел даже из ушей. Если писать у нас не получалось, мы отправлялись в долгие ночные прогулки по Белграду, накручивая огромные круги до тех пор, пока не начинали валиться с ног, и тогда ночь завершалась в какой-нибудь кафешке с приятелями. В дальних окраинных переулках он открывал мне тайны исчезнувших состояний, смены домовладельцев, запутанных человеческих отношений и всеобщей погибели. Он бежал от центра как от чумы, особенно от тех мест, кули которые входили в моду. В окружении известных и популярных людей он внезапно становился агрессивным.
Но в плохо освещенных городских кварталах превращался в переодетого Харун-ар-Рашида: входил во дворы и без ведома их хозяев обнаруживал тайные проходы между садами, внимательно изучал бедные витрины в конце бульвара Революции, прежде называвшегося Александровским, пил кофе с жестянщиками, булочниками, полковниками в отставке, знаменитыми и неизвестными, уточнял исторические факты с отставными министрами и бывшими послами; посещал вдовиц в квартирах, забитых старьем, со следами утраченного благополучия, окликал по именам детей — и где бы он ни появлялся, у всех светились от радости глаза: для многих это был настоящий маленький праздник. — Знаешь ли ты, что такое успех? — спросил он меня однажды. Я не знал, как-то не довелось узнать. — Успех, — произнес он, — это талант плюс информация! Когда люди покидали его гостеприимный дом, он, низко кланяясь в дверях, говорил: — Заходите еще! Нам с Оленькой будет очень приятно. В его семье у всех были странные восточные имена: мать звали Васвия-ханум, жену — Везирой, дочь — Донизадой, а колли — Синдбадом. Его настоящее имя было Зульфикар. Даже посреди зимы он не надевал пальто. Спокойно шагал в клетчатом пиджаке, противостоя погоде. Завидев его на своем тротуаре одетым как на летнем приеме, занесенная снегом Князь-Михайлова улица [4] обретала силы противиться морозу. Он же противился погоде и временам года, всегда и всюду появляясь без головного убора. Презирал шариковые ручки и фломастеры. Писал и рисовал исключительно авторучками особой формы, всегда наилучшей марки и благородного происхождения, очень толстыми (чтобы удобнее было держать), заправленными вместо чернил черной тушью. Любил носить карманные серебряные часы старинной работы, с цепочкой поперек живота. Так он больше походил на старорежимных людей, сдержанных в эмоциях, чьи движения и жесты точно выверены. Словно он ужасно спешил как можно скорее состариться и избавиться от преходящих страстей, едва достигнет Возраста Мудрости. Женщины никогда его особенно не привлекали. Я уверен, что он с большим удовольствием провел бы ночь в разговоре с шефом обслуги — папского нунция в Белграде, нежели с какой-нибудь прославленной красавицей. В Белграде он говорил как чистейший серб, но стоило ему перейти мост на Дрине, как в ту же секунду превращался в боснийца, а в речь его роями врывались тюркизмы. Ел он очень мало, но это «мало» следовало сервировать по-королевски. Батистовые салфетки, лучший английский фарфор со скачущими по нему викторианскими охотниками за лисами, хрустальные бокалы, скатерть с кружевной каймой и свечи в серебряных шандалах. Торжественные обеды, на которых я имел честь присутствовать, составляли: обычно суп из говяжьих хвостов, голубцы в виноградных листьях и пирожки с мясной начинкой, политые особым соусом; на десерт же подавался хворост и сахарныее торты, всё — произведения кухни благородной Васвия-ханум, вдовы известного белградского имама и уважаемого масона. Обед венчали лучшие французские коньяки и ликеры.