Второй же навсегда исчез в пыльных шкафаххранилищах гигантского распадающегося здания киностудии. Мы с Зуко напрочь забыли про сценарий, мирно желтеющий в какой-то коричневой папке вместе с моими брошенными рассказами. По воле случая, двадцать четыре года спустя мне отдали эту папку. К несчастью, в сценарии не было первых пяти страниц! Никто, кроме Зуко, не смог бы их восстановить! Никто, кроме него, не знал тайных источников, в которых скрывалась больше ста лет эта история — все эти уже забытые литераторы, участники и свидетели, их мемуары, исповеди и путевые заметки, почти исчезнувшие книги, изданные в конце прошлого века «тщанием самого, автора», страстным читателем которых он был. 'Обнародованный текст подействовал на наших общих друзей, ценителей и знатоков творчества Джумхура как разорвавшаяся бомба! Зуко, кстати, был известен как автор, который каждый свой текст публиковал по не- мую скольку раз, под разными заголовками и в слегка измененном виде. Составитель собрания его сочинений, старательный господин Мирослав. Прстоевич, впадал в отчаянье, когда убеждался в том, что половина одной книги Зуко легкомысленно переселялась в другую, с совершенно иным названием, с тем чтобы позже вынырнуть уже в форме путевых заметок в каком-нибудь бедекере или в богато иллюстрированной фотографиями документальной прозе. Найти неопубликованный текст Зуко— это было примерно то же, что открыть неизвестный рассказ Лазы Лазаревича [5] ! Чтобы написать эти первые пять страниц, мне пришлось бы вернуться в свои тридцать лет, а туда мне вовсе не хочется возвращаться, даже если это и станет возможным! Пришлось бы также вновь полюбить кино, а эта любовь давно уже вся растаяла. Опять пришлось бы стать романтиком, притом достаточно глупым, чтобы тратить время на движущиеся картинки, а не на жизнь.
Как в «Замке» Кафки, где Страж уходит в тот момент, когда герой ‘умирает перед воротами, потому что он здесь только для того, чтобы не дать ему войти внутрь, так и те, кто не позволял мне заниматься кино, уже ушли из кинематографии в отставку, смерть и забвение. Сейчас, когда я могу войти в киностудию с парадного входа, — не хочется мне туда идти. Глава 4 Хотя, по правде говоря, было время, когда мы с ума сходили по кино! Получив образование в подвале кинотеки на Косовской улице, мы помнили каждый кадр из «Аталанты» Жана Виго или из немых фильмов Дрейера и Шёстрёма; Чаплин, Китон, Гриффит, Уэллс; ранние фильмы Карне, Брессон, открывший дорогу французской «новой волне", — все это беспрерывно звенело в наших головах, отравляя страстным желанием самим создать нечто подобное. Мы проглатывали каждый новый номер «Cahiers de Cinema», попадавший к нам в руки с опозданием в несколько месяцев, писали сценарии и неустанно предлагали их глухим киностудиям, в которых властвовали полицаи и демобилизованные офицеры. Они, конечно, их отвергали, но с нами вели себя предупредительно, как со слишком умными и образованными детьми. В то время снимались исключительно партизанские фильмы и дешевые комедии. Официальные режиссеры и сценаристы боялись нас: наши познания в искусстве кино были намного серьезнее, чем их, что, вероятно, и служило причиной того, что в кино пускали всех, кроме нас! Кинопроизводство и прокат они воспринимали как наказание, обижаясь на то, что бывшие товарищи устранили их из повседневной политической жизни. Они часто шептались, загадочно округляя глаза: если бы не случилось «это», они бы уже были членами Центрального Комитета! Иногда, в минуты внезапного нетрезвого прекраснодушия, кто-нибудь из них проводил нас на закрытые показы; так нам удавалось посмотреть фильмы, которые впоследствии ни за что не будут закуплены. В уютных просмотровых залах, где цензоров обносили спиртными напитками, скучали гебисты и их примитивные жены. Часто они прерывали демонстрацию и требовали показать им другой фильм, особенно если картина казалась им слишком затянутой и заумной. Они скучали по советским военным фильмам, хотя боялись в этом признаться даже самим — муз себе, потому что их партия была в ссоре с братской советской партией большевиков. Вот потому они, как и их Вождь, наслаждались вестернами и экранизациями оперетт с тенором Марио Ланца в главных ролях. Мы заискивали перед ними и всячески затягивали процесс, лишь бы только они не прервали показ шедевра Рене «В прошлом году в Мариенбаде» или «Любовников» Маля. Они же были полудеревенскими диковатыми детьми, бывшими солдатами с нечистой совестью, и больше всего боялись выглядеть смешными на враждебной для них территории — в киномире. В их руках была драгоценная игрушка, с помощью которой создавались целлулоидные миражи, в то время как им хотелось делать нечто ощутимое и простое. Они боялись того, чего не могли понять, а понимали они очень мало. Страна была герметически закупорена.