«Зачем тебе этот хлам?»
Теперь я раскладываю хлам на полу и открываю папку с пометкой «ГСС. Драконы».
На первой странице стоит год, список размеров и мои инициалы. Дальше — десятки вариантов проймы, расчёты запасов на спину и вклеенные кусочки ткани. Я нахожу исходную внутреннюю защиту почти сразу. Тёмно-серая, гладкая, упругая даже после стольких лет.
Обгоревший край из куртки Романа был другим.
Я листаю дальше. В середине папки зажат лист с предложением поставщика: материал дешевле почти на треть, документы обещали те же. Сбоку размашистый почерк Андрея: «Обсудить. На городском заказе сэкономим почти треть».
А ниже я продавила карандашом бумагу так, что надпись отпечаталась на следующем листе:
«Не брать. Мокрая после сильного жара садится и дубеет».
Тот день вспоминается до противного ясно. Андрей положил образцы передо мной и сказал, что никто не станет поливать куртку водой перед тем, как сунуть её в печь. Я разозлилась, намочила оба лоскута и сама затолкнула в жаровой шкаф. Через несколько минут дешёвый кусок съёжился почти на ладонь. Ещё и стал таким жёстким, что край царапал кожу.
— Всё, понял, — буркнул тогда Андрей. — Не берём.
Я поверила. Больше к этому разговору мы не возвращались.
На листе остался номер предложенного материала. Те же цифры я сегодня видела на выцветшем ярлыке внутри куртки Романа.
Сажусь на пол между коробками и прижимаю холодные пальцы ко лбу.
Значит, после моего ухода кто-то всё-таки сказал: «Берём».
Глава 3. Извиниться
На следующее утро я сижу на полу и в третий раз проверяю цифры на старом предложении «НордТекса». Вдруг ошиблась? Семёрку приняла за единицу, восьмёрку — за тройку? Ничего подобного. Номер тот же.
Колокольчик над дверью звякает, и я так резко вскакиваю, что ударяюсь затылком о край стола.
— Чтоб тебя…
На пороге стоит Роман. В правой руке чехол с курткой, на левом плече вчерашний пиджак. Вид у него ещё хуже, чем у меня: под глазами тени, волосы мокрые, на щеке след от подушки. Похоже, эту ночь мы оба провели отвратительно.
— Если пришли спорить, — говорю я, потирая затылок, — можете сразу идти обратно.
— Не пришёл.
Роман заносит чехол, аккуратно прикрывает дверь и остаётся возле неё. Молчит. Я тоже молчу, хотя терпения хватает секунд на десять.
— Ну?
Он смотрит куда-то поверх моей головы, медленно набирает воздух.
— Вчера я повёл себя как мудак.
Я даже затылок тереть перестаю.
— Да.
Теперь он смотрит прямо на меня.
— Извините.
Никакого «но». Ни слова про боль, бессонную ночь и тяжёлый характер. У него даже лицо такое, будто извинение пришлось вытащить наружу вместе с куском мяса, однако он всё равно вытащил и принёс.
Вчера я была уверена: ещё раз увижу его — выставлю сразу. Сейчас вдруг понимаю, что за пятнадцать лет брака Андрей почти никогда так не извинялся. Обычно сначала объяснял, почему был вынужден нагрубить, потом напоминал, как много делает для нас обоих, и к концу разговора виноватой почему-то становилась я.
Роман не объясняет ничего.
— Извинения принимаю, — говорю я. — Но правило остаётся. Если вам больно, вы говорите. Если злитесь, злитесь на того, кто виноват. Я в эту очередь больше не встаю.