— Если его не станет — в городе начнется хаос и анархия. Он и есть тот самый сдерживающий фактор, который не даёт начать в городе войну.
— Возможно, — кивнул головой я. — Только это уже ваша забота, сохранить в своей вотчине некое подобие порядка после того, как последний из Синдиката отправиться в могилу. Если на этом все…
Я встал со стула, явно давая понять, что разговор меж нами окончен.
— Подумай ещё раз. И хорошенько подумай. Семья Фибоначчи — не единственные охотники в городе.
Эта фраза, брошенная мне в спину, не настраивала на лад размышлений. Скорее наоборот. В голосе моего оппонента прозвучала явная угроза. Это заставило меня остановиться.
— Подумать? — мой голос прозвучал тихо, — Подумать о чем? Это вы лучше подумайте. Вика, если мне не изменяет память, работала на вас? А потом бесследно исчезла. И не спасли ее ни корочки, не положение в обществе.
— Это угроза? — спокойно переспросил собеседник.
— Нет. Просто, информация к размышлению. Звание не даёт вам бессмертия. Ну получу я пожизненный срок к тому, что у меня есть. Что изменится? Да ничего.
— Я тебя услышал, Линчеватель.
Вот и чудно. Очень надеюсь, что человек прислушается к голосу разума, и даст мне закончить начатое. Ну а если не даст… трупом больше, трупом меньше, какая, в сущности, разница? В городе живёт три миллиона человек.
— Есть ещё какие — то пожелания? — склонив голову набок, спросил он.
— Никаких, — покачал головой я.
— Вас доставят в хозчасть, где выдадут одежду и оформят как положено. Уж простите, что я нарушил привычных для местного сброда ход вещей. Больно хотелось поздороваться с вами. Ну, ступайте. А то скоро отбой. Дежурный, — прикрикнул он нетерпеливо, — сопроводи подследственного в хозяйственную часть. И Константин. Многие кто здесь находятся, не очень довольны ваши поведением на воле. Так что передвигайтесь осторожнее. Хотя на вашем месте, я бы даже камеру не покидал.
* * *
— О, Михалыч!
Старик, сидевший в каптерке хозблока радостно встал, протягивая мне руку.
— Вернулся, значит. Понравилось у нас, входит.
— Не то чтобы очень, Митрич, — ответил я, скидывая светло — оранжевую робу, в которой обычно ходили обвиняемые. Теперь, мне был положен темно — оранжевый комплект, которые носят в северном блоке особо строгого режима. Номер на груди, а на спине — заключенный тюрьмы номер двадцать пять блок «Д». Вот и все.
— Разожрался ты на вольных — то хлебах, — сокрушенно покачал головой старый кладовщик в такой же, как и у меня яркой одежде.
— Зато ты совсем не изменился, — усмехнулся я беззлобно. — Какими судьбами Митрич? Старый срок не досидел, или за новое уже привлекли?
Митричу было за под семьдесят. Он был чем — то народе талисмана многих тюрем, бессменно занимая пост завхоза вот уже много лет. Всю свою сознательную жизнь, с четырнадцати лет, он провел в местах не столь отдалённых. И такая жизнь его вполне устраивала. Он твердо придерживался принципов минимализма: кормят, поят, одевают, крыша над головой есть, а потому не искал добра от добра. На свободе старика ничего не держало. Ни жены ни детей у него не было. Квартирку неподалеку от центра он сдавал, а сам на свободе дольше пары месяцев не задерживался, свято соблюдая заповедь немеркнущей классики: «украл, выпил — в тюрьму». К чести Митрича, привлекался он всегда за контрабанду, а деяние это к особо тяжким преступлениям не относилось. Вот и сроки, выносимые судьями, были маленькими. Объяснялась это тем, что Митрич обладал истинным мастерством скальда, или, говоря по — простому, мастерски ссал в уши собеседнику. Иной раз слезы на глаза наворачивались, когда Митрич начинал давить на жалость. Вот и давали старику минимум год, максимум — шесть, прекрасно понимая, что он уже неисправим, но и жить ему осталось всего — ничего. Митрич, однако, умирать не собирался и отбывал каждый свой срок на бессменной должности завхоза. Воровать тут было нечего, а что и приходило ценного — мигом растягивалось сотрудниками администрации. А то гнилое говно, что оставалось на складах, Митричу воровать было западло. Поэтому сроку к шестому, Митричу стали доверять. Такой вот он был человек, этот Митрич.