Выясняли все, что удавалось найти, об авторах с одинаковыми инициалами. Что же до остальных семи – они теперь этой троицы сторонились. История, поведанная Бенни, поразила Мэделин не так сильно, как других. В конце концов, коллеги познакомились с ним лишь в этом семестре, когда он устроился на факультет – а Мэделин встречалась с ним уже три года. В сорок пять, с разводом за плечами, обзавестись бойфрендом – от этой мысли Мэделин до сих пор хихикала, как девчонка. Однако в последний год Бенни стал… другим. Она это чувствовала. Особенно когда прикасалась к нему спящему. Непонятно почему ей приходило на ум слово «червивый». С прошлой весны, когда получил эту дурацкую премию, когда встретил ту женщину, Кэтрин Мейсон, Бенни сделался таким… отчужденным. И вообще вел себя странно. Так что, когда он собрал их всех в отдельной комнате Дома выпускников и рассказал то, что знал, Мэделин, в сущности, испытала облегчение. «Вот это да! – подумала она. – А ведь я оказалась права! Он действительно перестал быть самим собой». Это дало ей надежду, что все еще можно исправить. И когда он попросил «новую кафедру» (тех троих, что ему поверили) заняться отсеиванием книг в коробках, и когда попросил соорудить те машины в подвале, Мэделин с готовностью согласилась. В сорок пять лет нелегко отказаться от мужчины. Особенно если он классно целуется и к тому же замечательно пишет. Но чтение книг из коробки, за очень редкими исключениями, было делом утомительным и нудным. И еще страшным. Ведь Мэделин знала: если заметит что-то стоящее – должна будет об этом сообщить. А если сообщит… ну, по сути, для автора это смертный приговор. Вот почему сейчас она сидела над «Человеком-из-Крови» в глубокой задумчивости. Мэделин вовсе не была уверена, что Кэмпбелл П. Мэрион заслужил смерть. Она положила книгу на колени названием вверх, чтобы Кэмпбелл не смотрел на нее с фотографии на задней стороне. Подняла глаза на массивный портрет, украшающий стену над камином. Поднесла руку к лицу и начала обкусывать ноготь. – Черт бы тебя побрал! – сказала она, обращаясь к портрету. Тот, разумеется, промолчал. Мэтью Слиттер, изображенный на портрете, был президентом колледжа с 1971 по 1979 год. В памяти большинства своих знакомых он остался стареющим хиппи с вялым рукопожатием, вечно рассеянным и витающим в облаках. Из тех, от кого вреда нет, но и пользы немного. Мэтью обладал загорелой и загрубелой кожей, был совершенно лыс, если не считать венчика жидких седых волос у основания черепа. Носил круглые очки с толстыми стеклами в проволочной оправе, постоянно моргал, часто приходил на работу с красными глазами. Говорил невнятно, почти шепотом. Не расставался с пафосной деревянной тростью, словно изображал Вилли Вонку. И пахло от него противно – то ли сексом, то ли мускусом, то ли какими-то водорослями. Короче говоря, было стойкое ощущение, что он ни дня не проводит без косячка. Однако в 1973 году Слиттер сделал чрезвычайно важное наблюдение.
Он заметил, что в последнее время множество учащихся факультета английской литературы и лингвистики сдает в качестве курсовых творческие работы. Начав выяснять причину, Слиттер обнаружил, что многие из этих студентов недавно вернулись из Вьетнама. А еще больше тех, кто потерял друзей, отцов, братьев… В ноябре 1973-го Слиттер разослал по всем факультетам служебную записку, в которой были такие слова: «Для того чтобы долго хранить в себе ужас, сердце человеческое слишком хрупко и прихотливо. Слишком много в нем темных закоулков – и щелей. Рано или поздно, так или иначе, пережитое выльется наружу. Ужас нужно выражать и изгонять; ведь, не найдя ему исхода, сердце начнет изливаться внутрь себя и наконец, переполнившись, разорвется. От этого можно и умереть. Или умирать медленно, годами и десятилетиями. Нет уж. Пусть лучше пишут». И Слиттер разделил факультет английского языка и литературы надвое. Отделение литературного творчества осталось в Болдивен-Холле, который Слиттер переименовал, дав ему собственную фамилию (почему бы и нет?). А литературоведы и лингвисты переехали в новые аудитории в Эйхмановский корпус напротив Слиттер-Холла. Не слишком-то это порадовало историков, не желавших ни с кем делить свою обитель, однако для исторического факультета Слиттер пристроил к «Эйхману» новое восточное крыло и этим хоть отчасти их успокоил. Что же до Слиттер-Холла, теперь в нем обитали четверо преподавателей литературного творчества, а также весь философский факультет, занявший второй этаж. В здании провели ремонт, перестроили прежние аудитории; раз в две недели Слиттер завел «кофейные вечера», где и студенты и преподаватели могли читать свои работы. Для студентов это была возможность поделиться тайной, свято хранимой со школьных лет: многие из них впервые читали свои произведения на публике – и, быть может, надеялись, что любимый преподаватель одобрительно похлопает их по плечу. Для преподавателей же, если говорить откровенно, это была возможность поживиться чужими идеями. Не все же из этих ребят в самом деле станут писателями!