Скоро на огонек в Слиттер-Холл стали заглядывать и студенты других факультетов: одни только слушали, другие жаждали поделиться своими рассказами, стихами и песнями. Привлекало их и то, что по настоянию Слиттера на «кофейных вечерах» и правда присутствовали кофе и сладости; все организовывала его жена Белинда. Благодаря ей на столе не было недостатка в шоколадных конфетах, пирожных и овсяном печенье с изюмом, которому отдавали должное даже самые стойкие ненавистники овсянки. Вот так кофейные вечера сделались в Эдемвильском колледже почтенной и любимой традицией. О них писали в рекламных брошюрках. Экскурсии по колледжу надолго задерживались в Слиттер-Холле. К 1985 году численность факультета литературного творчества выросла более чем вдвое. А в округе распространилась шутка: «Сын-графоман – горе в семье, такому одна дорога: в Эдемвиль!» Однако, несмотря на это удачное дополнение к жизни колледжа, к концу 1978 года недобровольная отставка Слиттера сделалась неминуемой. Последним перышком стало слово «обалденный», употребленное им в еще одной докладной записке. Но недовольство росло и до того. Выпускники опасались, что он пытается превратить колледж в коммуну. Не помогало делу и то, что значительную часть бюджета колледжа он тратил на разные «экстравагантные прожекты» (цитата из коллективного письма, в котором Слиттеру настоятельно предлагали поразмыслить, не пора ли ему на пенсию). Перед таким напором он был беззащитен – да, честно говоря, и сам был готов уйти. Если совету директоров не по вкусу его «экстравагантности» – например, высадка на территории колледжа огромного количества подсолнухов (недоброжелатели уверяли, что эти цветы привлекли в кампус тучи моли, растительной тли и прочих жучков-паучков) или «черепаший вторник» раз в семестр, когда студенты вместо занятий ловят черепах в кампусном пруду, – что ж, тогда Слиттер «выходит из игры», как объявил он в своем ответном послании. Словом, колледж расстался со своим президентом вполне мирно. Можно сказать, по-дружески. А в 1990 году в возрасте восьмидесяти лет Слиттер бесследно исчез. Ходили слухи, что его убили и тело его удобряет бескрайние поля подсолнухов, занимающие теперь всю западную часть территории (сокращенно Западный Кампус, еще сокращеннее – Вест-Камп). Цветы Слиттера росли и вдоль границ кампуса, заслоняя его от посторонних взглядов. Рассказывали, что Мэтью и Белинда, пропавшая вместе с мужем, покоятся где-то под землей. Корни подсолнухов обвивают их тела и прорастают сквозь глазницы; но и в этой странной замогильной жизни недвижный, оплетенный корнями Слиттер крепко прижимает к груди свою деревянную трость… Так или иначе, не будь Мэтью Слиттера – не было бы и факультета литературного творчества. А это, вследствие долгой цепи случайностей, совпадений и неудач, означало бы вот что: не сидеть бы сейчас Мэделин Нэрроуз посреди Слиттер-Холла, держа в руках жизнь незнакомца. – Черт бы тебя побрал! – сказала она портрету.
Бывший президент колледжа стоял, надменно выпятив грудь и опершись на верную трость с набалдашником в виде орлиной головы, посреди бескрайнего поля подсолнухов. Над головой собирались грозовые тучи, отблеск молнии навечно застыл на очках. У ног устилали землю желтые лепестки. Зрелище масштабное и величественное: убеленный сединами муж на закате жизни. Мэделин со вздохом опустила глаза на «Человека-из-Крови». Может, сделать вид, что этой книги не было? Положить незаметно на полку книгообмена в Эдемвильской публичной библиотеке. Или, еще лучше, разорвать пополам и засунуть в шредер. Вдруг Бенни не узнает? Нет. Узнает. Мэделин покосилась на дверь за спиной, ведущую в коридор. Почти вся комната отдыха оставалась у нее за спиной: книжные полки, огромный деревянный стол с зелеными лампами, барная тележка – и эта дверь. Все было тихо. Но, даже если он не смотрит на нее прямо сейчас, – узнает непременно. И жутко разозлится. Мэделин сунула ноги в биркенштоки, встала с дивана, сунув книгу под мышку. Прошла из комнаты отдыха, мимо окна, к столу секретарши. Энджи было уже сильно за шестьдесят. Шапка седых волос, особенно густая в сравнении с жидкими мышиными волосами Мэделин; теплая медово-смуглая кожа, рядом с которой сильно бросалась в глаза бледность Мэделин и голубизна ее проступающих вен. На столе согласно качала головами дюжина пингвинчиков. Энджи указала на книгу под мышкой у Мэделин: – Ну как, нашла что-нибудь интересное? – Надеюсь, что да, – как можно беззаботнее ответила Мэделин. – Вот здорово! Знаешь, он мне говорил, что мы уже почти все собрали! – Ага, – сказала Мэделин уже не так жизнерадостно. – И правда, почти… И зашагала дальше – по коридору без окон, мимо аудиторий, полных студентов: шла последняя неделя перед сессией, и на занятия явились даже отъявленные прогульщики. В Слиттер-Холле бывало душновато – и не только в переносном смысле, особенно в последнюю неделю апреля, так что все двери в аудиториях были открыты. В одной из них Сид читала своему курсу лекцию о композиции новеллы.