Вспоминаю, что он преподаёт боёвку в военном училище… Значит, именно в Императорском?
Насколько же безразличен был ко всему Никита Каменский, что не знал о своём опекуне даже вот это?
Понимаю, что стою с развёрнутыми плечами, руки по швам: уже вбитая в лагере привычка: передо мной старший по званию. Здороваюсь:
— Доброго дня, Александр Васильевич.
— И тебе того же, — говорит он, не переступая порога комнаты. — Идём со мной, Никита.
Не дожидаясь моей реакции, Хатуров разворачивается и едва не строевым шагом быстро уходит по коридору. Прямой как жердь. Военная кость в десятке поколений.
Вообще-то не факт, что он и есть мой наставник. Мало ли что могло от меня потребоваться опекуну…
Догоняю и уточняю:
— Александр Васильевич, мне сказали, что сейчас должен прийти мой наставник.
— Это я, — сообщает он, не останавливаясь.
А нет, факт.
В некотором недоумении запираю дверь, шикнув на ломанувшегося ко мне кошака, и иду следом.
Кабинет Хатурова в башне выглядит обжитым. И очень похож на хозяйский кабинет в поместье графа. Ничего лишнего, но такое же массивное кресло с прямой спинкой, статуэтка мерзкого монстра на столе… Помнится, Никита постоянно на неё пялился, когда ему случалось заходить в кабинет графа.
На всякий случай тоже смотрю на неё не отрываясь, пока Хатуров усаживается в своё кресло. И быстро проматываю в памяти воспоминания и эмоции Никиты Каменского по отношению к его опекуну.
Никита Хатурова побаивался. Был уверен, что граф держит его взаперти из-за того, что хочет прибрать к рукам родовой источник Каменских. Других причин Никита не видел и не искал. Несколько раз Хатуров пытался завести разговор о его будущем, но в ответ получал упорное «Мне всё равно, Александр Васильевич». В итоге Хатуров и принял решение запихать пацана в военное училище, где преподавал сам. Чтобы был под присмотром, как я теперь понимаю. Отсюда, надо думать, и наставничество.
— Присядь, — не предлагает, а приказывает граф. Смотрит пристально и задаёт довольно странный для него вопрос: — Как ты?
Усаживаюсь на стул, продолжая пялиться на статуэтку. Больше всего она похожа на слона с десятком щупалец вместо ног.
— Всё в порядке, Александр Васильевич.
— Я виделся с твоим камердинером. Он утверждал, что ты попал в разлом. Как ты оттуда выбрался?
К этому вопросу я давно готов.
Пожимаю плечами:
— Практически так же, как попал в него. Спиной вперёд, отпрыгивая от монстра — и вывалился из разлома. Повезло — монстр не успел. Без понятия, почему разлом открылся и сразу за мной закрылся. Вокруг был лес. Я не представлял, куда идти, трое суток блуждал, потом выбрался на трассу. Оказалось, что я в Подмосковье. Добрался до Москвы автостопом.
И попробуй докажи, что я вру.
Граф смотрит на меня так тяжело, что будь на моём месте настоящий Никита — потом бы от страха покрылся. И покрывался ведь в своё время!
Память — моя собственная — мигом подкидывает каменную морду наставника из военки моего мира. Вот тот точно так зырил на провинившихся. Хотелось немедленно залепетать, что, мол, не виноват, не делал, больше никогда не буду… И лепетали. У некоторых даже мочевой пузырь не выдерживал. Только было это едва не четыреста лет назад. Потому я прекращаю разглядывать фарфорового монстра и спокойно выдерживаю взгляд Хатурова.