— Татьяна! А…
— Татьяна… ты пойди графу доложи, что я вернулся. Мне срочно с ним поговорить надо. Скажи — вымоюсь и подойду.
— А князь…
— Иди, — отмахивается он и захлопывает перед носом девчонки дверь.
В ванну. Бриться. Смыть… всё. Несколько дней в бункере, появление Никиты, поначалу показавшееся глюком, побег…
Матвей Соболев ненавидит растительность на своём лице. Это помогает ему ненадолго выбросить из головы мысли о том, чем завершился побег из бункера. Он скидывает одежду, лезет под душ, остервенело бреется, исхитряясь порезаться трёхлезвийным станком.
Наконец одевается и идёт в кабинет Хатурова.
Граф ждёт, и ни выбритое лицо, ни чистая одежда Соболева его не обманывают.
— Никита? — спрашивает, едва глянув Матвею в глаза.
— Мёртв.
Граф реагирует краткой матерщиной. Указывает защитнику Каменских на стул.
Соболев садится, и только теперь понимает, до чего вымотан. Хочется откинуть голову на высокую спинку и отрубиться прямо здесь.
И желание это правильное: прежде чем рвать кому-то глотку, следует выспаться и восстановиться. Но чуть позже.
— Разлом, — хрипло говорит он. — Никита попал в разлом.
Он рассказывает Хатурову почти всё: кратко о том, как попал в бункер, подробно — с момента появления там Никиты. Единственное, о чём умалчивает, — это о странном поведении мальчишки перед тем, как открылся разлом. И о том, что практически уверен: открыл разлом сам Никита. Но эту информацию лучше придержать при себе.
Граф слушает не перебивая. Под конец начинает барабанить пальцами по столу.
— Ты уверен, что это был… Никита? — спрашивает, когда Матвей замолкает. — Не слишком ли для мальца?
— Полагаешь, я мог перепутать представителя рода Каменских с неким магом иллюзий в хорошей личине?
— Об этом и спрашивал, — кивает Хатуров. — Не мог. А жаль.
Матвей кивает. Он совершенно спокоен, но граф знаком с камердинером Никиты слишком давно, чтобы в это спокойствие поверить.
— Соболев, к рассудку! — резко командует он. — Ты видел князя мёртвым?
Широкая улыбка Матвея заставляет его поморщиться. Не улыбка — оскал. Такие оскалы генерал Хатуров не раз видел в бою. У тех, кому уже нечего терять.
— Прекратить, я сказал!
— Ты-то в рассудке? Что значит «видел мертвым»? — интересуется Соболев, убрав ухмылку. — Пацан попал в разлом. Я не успел…
— К счастью, — сквозь зубы говорит Хатуров. — Иначе мне пришлось бы начинать розыск.
Матвей снова скалится.
— Послушай… В лагере Никита явно взял себя в руки, — говорит Хатуров. — Отлично себя показал.
— Слишком уж отлично… Еще и эти геройские замашки. Обычные люди так не меняются. Напомни, это он должен был защищать тебя или ты его?
Похоже, у Соболева скрипнули зубы. Но он молчит, а граф продолжает:
— У него раскрылся второй дар?
— Скорее всего. Я не успел понять — какой. Но уже без разницы. Даже если он ещё жив, это ненадолго, — тяжело роняет Матвей. — Бункер, Саша. Нужно немедленно заняться этим. Я добирался сюда автостопом, но место найду. Там творится что-то из рук вон. И я даже не говорю про то, что там засели какие-то психи, похищающие людей. В наше время это мало кого удивит. Люди там… обслуга, охрана — они странно себя вели.