[Милый. Это Грань. Я знаю, как ты на меня посмотришь, но это Грань, я вижу по контурам. Только не в камне. В железе.]
— Грань нельзя сделать.
[По этой бумаге делают. И уже сделали наполовину. Смотри на второй лист, там же отмечено.]
Я вернулся ко второму листу. Заготовку кто-то нашел или добыл, а живую Грань прочитали по ней как образец. Дальше перелив и удержание, оба с пометкой о готовности.
Если эти записи не были просто бреднями, в чем я сильно сомневался, Покровитель участвовал в проекте по созданию искусственной Грани.
Глава 3
Кто делал перелив и удержание и где, на листе не значилось. Удержание без стабилизатора было невозможно, а стабилизатор он получил от меня в первый мой год здесь, и с тех пор я о нем не слышал.
— Алмаз, — сказал я. — Чтобы прочитать алмаз Диамантовых, к нему надо подойти. К нему подпускают при дворе. Не гостей.
[Так он из столицы?]
— Он оттуда, где стоит алмаз. Из столицы или из дворца. Отсюда и приглашения на бал Мендосы, и все остальное.
[И стабилизатор. И анализатор.]
— Оба артефакта нужны были для этой схемы: один держит, другой читает. Обе в Грозове мог сделать почти только я, потому что только у меня была Чернильница, которую он мне и предоставил. Круг замыкается.
[Про меня ему было известно раньше, чем он тебе написал. Иначе он выбрал бы кого-то другого. Собственно, он вроде как это и писал.]
— Помню.
Я перевернул второй лист и снова посмотрел на слово «образец».
Образец нужен был полноценный, с хозяином. Алмаз был в столице, за стенами дворца. А в Грозове, в лавке на Тихом канале, уже полтора года живет человек с изумрудом на пальце, с которым он вел переписку задолго до того, как изумруд проснулся. Не получится с алмазом, есть изумруд? Предполагал ли Покровитель, что я, а точнее это тело, окажется наследником Изумруда?
Я поделился этой мыслью с Лавкой.
[Ты у него был запасным. На всякий случай.]
— Возможно.
[Не «возможно». Я его никогда не любила, милый, ты знаешь, но теперь я его не люблю по-настоящему.]
— Возможно, но не стоит отказывать его в жертвенности даже некотором героизме. Он ведь выбросил бумаги за доски, когда его вязали. Он их не отдал.
[Потому что если бы отдал, его бы не увезли. Его бы там и оставили.]
— Тоже правда…
Три пункта оставались пустыми, не отмеченными. Контуры на клинок не были нанесены, к крови он не был не привязан и, наконец, не был активирован. Сейчас этот кортик, если он существовал, был просто острой железякой.
Где матрица для привязки, на листах не было указано. Что за активатор и где он, тоже. Два пункта из трех он либо сам не выяснил, либо держал не на бумаге. Но они в любом случае шли уже следом.
Тем, кто его увез, сейчас нужны были две вещи: эти листы и руки, которые нанесут по ним контуры. Листов у них не было. Рук, судя по тому, что я жив и сижу у себя в кабинете, тоже. Пока что.
Я сложил листы, влил ману и они сложились обратно в книжку: постепенно сходились по швам в стопку, потом разделились, и стали той самой крошечной книжечкой с колечком с застежкой. Ее я убрал в ящик, в стол, под ключ.