Он вышел. Заботин остался сидеть. Я кивнул ему и вышел.
В гостинице меня и Асю ждали. Пока у нас был поздний ужин, они сидели и слушали рассказ: шпион, водяная баня, мальчик под березой. Сема слушал с ножом в руке, резал хлеб и к концу рассказа нарезал его столько, что хватило бы на две таких компании, даже на три. Варя слушала и смотрела на хлеб.
— Ты весь каравай порезал, — сказала она Семе. — Ты думаешь, Кузя придет ужинать?
— Пусть лежит, — ответил Сема, чуть смутившись. — Мало ли.
После ужина я сел к окну, помолчал.
— Мы остаемся, — наконец сказал я. — Еще на день. Извините, ребята.
— Чайкин же закрыл дело? — переспросила Зоя.
— Чайкин закрыл. А я нет. Боевую вещь не посылают пугать рабочих. Если она боевая, у нее была боевая задача.
Никто не спросил, что я собираюсь делать. Я и сам, честно говоря, не знал.
* * *
Утром Чайкина в отделении не было. Не было и его людей: они уехали затемно, забрав ящик. В комнате для разговоров остался один местный стражник, пожилой, с газетой, который при моем приходе встал.
— Петр Алексеевич. Что угодно? — спросил он.
— Поговорить с Репейниковым. Если можно.
— Да отчего ж нельзя. — Он снял ключ с гвоздя. — Вы нам фабрику, считай, вернули. У меня зять там, на обжарке. Говорите сколько надо.
Репейников был в единственной камере, на топчане, в том же пальто. Его ждал Грозов, но только после того, как разъяснится все с Кузей. Стражник отпер, пропустил меня и прикрыл решетку за мной. Репейников поднялся.
Зачем пришел, я, честно говоря, не понимал сам. Ночь я проспал всего четыре часа, продолжая думать о мальчике с кукольным лицом и далеко не детской силой.
— Георгий. Еще раз. Как вы его использовали, кроме ночей на фабрике?
— Никак. Только фабрика. Я правду сказал, — сразу ответил он.
— Почему он вас слушался?
— Я открыл ящик, и он стал слушаться.
— Другого послушался бы?
— При мне никого не было. Про него никто не знал. Так что у меня не было шанса проверить.
Ничего нового, кажется. Я стоял у двери камеры, и спросил последнее, что пришло в голову.
— От ваших заказчиков, из мануфактуры. Кроме рецептур и Кузи. Были еще указания? Любые.
Он подумал и ответил:
— Одно. Если приедет барон…
— Что, если приедет барон?
— Выйти с Кузей. Он когда приезжает, его весь город выходит встречать. Понимаете, это ведь по сути его город, тут все от фабрики кормятся. Кто не на фабрике, тот грузчик, или в конторе, или у него жена на фабрике. Все выходят, с цветами, торжественно, все дела. И мне было написано: если барон приедет, Кузя должен быть со мной.
— Зачем?
— Не знаю.
— И вы не спросили себя зачем?
Он опустил глаза.
— Я подумал… что они хотят на барона посмотреть. Его глазами. Кузиными. Он же, может, запоминает. Барон редко приезжает, я его за девять месяцев ни разу не видел. — Он поднял глаза. — Я это так объяснил. Но в любом случае, мне написали, значит, надо.
— Барон приехал бы? Если бы дошло до замены аппаратуры?
— Наверно. Не знаю. Я же говорю, он редко в городе появляется, хотя фабрика и его.
Я его поблагодарил. Это вышло само, по привычке. Он глянул на меня с недоумением. Стражник отпер, я вышел. На крыльце отделения я остановился. Внутри вдруг стало холодно от осознания.