Глава 1
— Георгий, — сказал я Репейникову, временно отложив мысли об истинном назначении Кузи. — Кузя заряжался?
— Что?
— Чем он питался? Станция, накопитель, что-то, куда вы его ставили на ночь?
— Ничего. Не было ничего. Он лежал в ящике. Ему нужно было ну, вроде как поспать. Несколько часов в сутки он лежал и не отзывался, а потом вставал. А когда я выводил, делал, что скажу. Откуда у него сила, я не знаю. Я вам говорю, я сам его боялся.
Два месяца без подзарядки, при том, что он летал и ломал. Значит, внутри был еще и очень мощный генератор, скорее всего куда мощнее, чем тот, что был в Хоне.
— Ящик, — продолжил я. — Где он?
— В сарае. За домом, во дворе, там у всех сараи. Дома я его не держал, боялся. В ящике он всегда и был, когда я его не выводил.
— Антон Васильевич, мне нужен этот ящик. Если Кузя провел в нем два месяца, ящик пропитан его маной насквозь. По ней его можно найти.
Чайкин не спросил как. Он послал двоих. Через полчаса ящик стоял на полу у стола: сосновый, вытянутый, метр с небольшим в длину, с крышкой на двух петлях. Такие сколачивают под посылки. Внутри была солома, примятая посередине.
Заботина я попросил остаться в отделении: искать по полям управляющему было незачем, а при Репейникове, как мне казалось, должен был остаться кто-то кроме стражи. А вот на том, чтобы взять с собой Асю, я настоял несмотря ни на какие комментарии Чайкина. Против артефакта уровня Кузи одних мана-пистолетов могло оказаться далеко недостаточно. С нами также пошли Чайкин и четверо его людей, ящик несли двое из них.
Был девятый час, стемнело уже давно. Ждать утра не стоило: за ночь Кузя мог уйти куда угодно, а след у меня был уже сейчас.
Фабричные ворота стояли открытые. Я подошел к задней двери цеха, через которую, по словам Репейникова, он и ходил, и велел поставить ящик у порога. Мотылька посадил на солому и дал ему минуту.
Он сидел, пока крылья у него не начали тихо подрагивать, потом очень медленно поднялся, повис над дверью на высоте головы, качнулся влево, вправо, и двинулся к забору, через забор в поле за фабрикой, туда, где за полем темнел лес.
— Взял след? — спросил Чайкин.
— Да, — кивнул я. — Если потеряет, вернется сам. Пойдемте.
Фонари зажгли на опушке. Лес был сосновый, редкий, с мягкой землей. Первые два километра мы прошли быстро. Мотылек держался впереди, на высоте вытянутой руки. Если понимал, что мы слишком отстали, останавливался и кружил, пока мы не подтягивались. Чайкин шел за мной молча. Стражники сзади переговаривались о том, что ходить в лес ночью все-таки не стоило.
На третьем километре я поднял фонарь в очередной и увидел ветки. Сосновая лапа над тропой, метрах в четырех над землей, была сломана и висела на коре.
Чуть дальше еще одна, на той же высоте. Потом ольха на краю небольшого овражка, со сбитой верхушкой. С земли до них не достал бы даже Сема. Что-то шло здесь поверху, не разбирая дороги, и шло, видимо, быстро.
— Он, — сказал Чайкин.
— Он.
Мотылек держал свою дорогу, а ветки с ней совпадали.
Поляна открылась за поворотом тропы: круглая, шагов в тридцать, с мокрой травой и одной березой посередине. Мотылек долетел до березы, сел на ствол и остался сидеть.