Не спеша подготовиться. Когда подойдет время, сердечно поблагодарить жизнь за всё хорошее, вежливо попрощаться. И видеть сны, быть может. Вместе.
Красивая жизнь, красивый финал. Мы сами закрыли ворота, мы сами.
Всем спасибо, все свободны.
Только нельзя дотягивать до момента, когда заболевший уплывает в бессознательное состояние, а второй остается на берегу один. Такие поступки можно совершать только вдвоем. Так что, когда надежды на излечение не останется, тянуть нечего.
Этот концепт, если мы его примем, избавляет от единственного оставшегося страха: что ты останешься одна, или что я останусь один. Всё, бояться больше будет нечего».
Прочитав, Эрика сказала: «Уф, ну ты меня напугал. Я думала, плохое что-то. А предложение отличное. Не буду больше этого бояться». Вот и всё обсуждение.
Страх из нашей жизни ушел. Этот разговор я потом вставил в повесть «Проснись!». И из суеверных соображений — чтобы с нами такого не случилось — описал ситуацию, которой допустить нельзя: в повести муж именно что «уплывает в бессознательное состояние», и из их чудесного плана ничего не выходит, жена остается «на берегу одна».
Ну а смерти как таковой мы давно уже не боялись, много об этом между собой говорили. Этот страх уходит с возрастом — один из плюсов старения.
Что касается суицида, то мое отношение к нему сформировалось давно — еще когда я писал книгу «Писатель и самоубийство». Меня ведь интересовали не писатели, а вопрос: допустим ли — не вообще, а лично для меня — суицид как выход из катастрофической ситуации.
Ответ получился такой. Если суицид — проявление силы духа, то да. Если проявление слабости (плохо жить, страх перед будущим) — то нет.
Когда та, кого ты любишь, должна одна отправиться «в мрачный дол, где ночь кругом, где тьма кругом», разделить с ней это путешествие — поступок сильный и правильный.
Через несколько дней после того, как Эрика умерла, незнакомая художница Yulia Bunnell, прочитала мой пост о случившемся. «Он так меня потряс, что я сразу села рисовать», написала она мне. И прислала рисунок, очень точно отразивший мое главное тогдашнее чувство.
Отпускать Эрику одну в это пространство я не собирался.
13 августа в больнице объявили с британской прямотой, что варианты лечения исчерпаны, дальше только паллиатив. И, с британской же практичностью, сказали: незачем вам тратить такие деньжищи на больницу, обезболивающие можно давать и дома, там вашей жене будет лучше.
Я сказал Эрике: «Ну что, пора? Чего ради тебе мучиться, а мне на это смотреть? Завтра тебя выпишут, увезу тебя домой и улетим. Я заказываю лифт?»
— Давай, — легко согласилась Эрика.
План мы в подробностях обсудили раньше. Все распоряжения были сделаны, необходимые инструкции оставлены.
Мы решили, что улетим с нашего балкона. Тридцать третий этаж, внизу крыша. Никому на голову не свалимся, никого кроме спецслужб зрелищем не травмируем. Незадолго перед тем прочитали в газете, что родители с неизлечимо и мучительно больным ребенком прыгнули с высокого этажа, и мы оба согласились, что это акт высокой любви.