Потом, конечно, моя воля дала трещину (она у меня была слабая), и через некоторое время, как писали в девятнадцатом веке, случилось непоправимое. Но еще долго, несколько месяцев, Эрика была для меня просто одной из подружек. Я думал, что у нас легкие, веселые, взаимно приятные отношения. Других мне тогда не требовалось.
Но однажды государство решило положить конец моему легкомысленному существованию. Меня взял за жабры военкомат. Вызвали, сказали: «Товарищ лейтенант запаса, вы нужны Родине. Ваша военно-учетная специальность подлежит призыву. Поедете выполнять долг в страну с жарким климатом». Тогда это могло означать только одно: Афганистан.
Все-таки поразительно идиотское устройство было у советской системы. Смысл и рациональность в ней отсутствовали, только отчетность. Особенно у военных. «ВУС» у меня был 2003, «военный переводчик». Но, елки, с ЯПОНСКОГО языка! Однако в военкомат пришла разнарядка: обеспечить. Приказ есть приказ. Всех специалистов по пушту, дари и даже фарси они давным-давно забрали, решили доскоблить что есть. «На кой я там сдался, с японским языком?» — спрашиваю. Военком отвечает: «На месте разберутся». И дал, щедро, сколько-то недель на сборы.
Начинаю со всеми прощаться. Говорю Эрике, весь такой обреченно-романтический: ничего не поделаешь, не поминай лихом.
Она сразу говорит: «Я поеду с тобой».
Куда, улыбаюсь я, в Афганистан?
Рассказал ей анекдот. Блондинка провожает парня в армию, льет слезы на перроне. Я, говорит, тебя буду ждать. Парень смотрит на нее — и встревоженно: «Э, э, ты тут не жди, ты домой иди. Я нескоро вернусь».
В Афганистан так в Афганистан, куда угодно, говорит Эрика. Это неважно, что мы не женаты. Я устроюсь как-нибудь. Наймусь или еще что-то. Я хочу быть там, где ты.
И только тогда я, дурак, увидел ее по-настоящему. Через кудряшки и реснички.
Мы оба были глупые, дурак и дурочка. Но она уже тогда знала самые главные вещи, по природному дару, а мне еще предстояло им долго-долго учиться. С ее помощью.
То, как я отбился от армии, отдельная история, отвлекаться на нее не буду. Важно то, что с того дня и того разговора моя жизнь стала «Книгой Эрики».
Счастливые семьи
совершенно не одинаковы. Лев Толстой ничего не понимал в семейном счастье. Русская литература по части счастья вообще не учебник жизни. По ней следует учиться, как жить в несчастье. Тут она кладезь опыта и знаний.
Наша семья с первого же дня совместной жизни («расписались» мы только три года спустя) была невероятно счастливой. Со стороны, наверное, мы смотрелись чуднó.
На улице на нас пялились. Может, из-за того, что мы обычно держались за руки, а в СССР это было не очень принято. Или, не знаю, лица были какие-то неуличные.
Помню, идем мимо теток на скамейке, и одна громко говорит, кивая на нас — очевидно, в продолжение беседы: «Ну вот вам пожалуйста: ей двадцать, ему сорок, а какая любовь». Я обиделся на «сорок», Эрика развеселилась.
Или раз шли по Арбату (он только что стал пешеходной зоной), и какой-то мужик вдруг проорал дурным голосом: «О-о! Аб-солютно сексуальная пара идет!» Эрика жутко покраснела и поскорее уволокла меня. Она в ранней молодости была жутко застенчива, такая советская викторианка. Не одобряла скабрезностей, страдала от неприличных слов. Зато потом научилась выражать эмоции без эвфемизмов, очень точно и очень смешно. Некоторые ее mots стали золотым фондом семейного фольклора, но цитировать не буду.