Мы расставались, только когда я утром уходил на работу. Эрика-то сразу со службы ушла. Она и служба были понятия трудносовместимые, мучить ее присутствием мне не хотелось. Эрика говорила: «Моя работа — ты».
По утрам она обычно спала до десяти. Но когда я уходил, обязательно стояла у окна и махала мне рукой. Я все время оглядывался и тоже махал. Соседи, наверное, над нами потешались. Когда я исчезал за поворотом, Эрика укладывалась досыпать.
После работы она встречала меня у метро. Мобильных телефонов тогда не было, и иногда ей приходилось долго ждать, если я задерживался. Увидев друг друга, мы оба радовались, как собака, соскучившаяся по хозяину.
Мы даже мусор во двор на помойку выносили вместе, чтобы не расставаться. И не прерывать разговор. Мы все время, все сорок с лишним лет, разговаривали о чем-то интересном нам обоим.
В один из своих последних дней Эрика меня вдруг спросила: «А какой был самый счастливый момент твоей жизни? Подумай, вспомни».
Я вспомнил.
Это была встреча после нашей единственной долгой разлуки. В начале девяностых я поехал в Японию на заработки и полтора месяца мы общались только по телефону. Когда я освободился, Эрика ко мне прилетела.
Я встречал ее в аэропорту Нарита, и она вышла, сияя, как солнце. Очень счастливая и невыносимо красивая. Я помню этот миг фотографически.
В Японии.
В тот год Эрика вообще стала удивительно красивой, я не мог на нее налюбоваться. Потом я где-то прочитал, что с женщинами, в которых начал развиваться рак, такое случается.
Ей было тридцать три года, и ей поставили страшный диагноз — вскоре после того, как мы вернулись в Москву.
Российская медицина, как и всё остальное, была в постсоветской разрухе. В палате лежали восемь стонущих женщин. Родственников пускали ненадолго.
Я был до такой степени раздавлен, что в день первой операции (будет и вторая) отправился в церковь, чтобы там помолились за здравие рабы Божьей Эрики. Служка мне сказал: «Православная церковь молится за своих чад, а это имя неправославное». С того дня у меня к РПЦ идиосинкразия.
Но всё закончилось хорошо. Рак попятился и отступил — на полжизни, на еще тридцать три года. Дал нам время побыть счастливыми. И мы этим временем сполна воспользовались.
Я сейчас задал себе вопрос: чем мы в основном занимались 43 года? Ответ: веселились. Чаще всего нам было смешно. Причем потешались обычно мы друг над другом. Она говорила: «Какой же ты смешной. Живу, как с Олегом Поповым» (был во времена нашего советского детства такой клоун). Меня это неизменно удивляло — я считал и считаю себя человеком основательным и серьезным, а вот кто был смешной, так это она. У меня миллион потешных историй, связанных с ней.
Например, такая.
Когда мы начали жить вместе (я — работаю, Эрика — нет), довольно скоро выяснилось, что нам не хватает денег. Наш приятель, опытный семьянин 29 лет, научил Эрику финансовой дисциплине. Каждую зарплату раскладывай на конвертики, сказал он. «Питание», «Развлечения», «Платежи», «Фонд покупок». И некоторое время длился цирк: Эрика перекладывала бумажки из конверта в конверт, но это не мешало деньгам таять. Надо сказать, что отношения с арифметикой у Эрики всегда, всю жизнь были ужасные. Таблицу умножения она знала нетвердо.