На фронте Графский не был и даже, говорят, заявления не подавал. Наверно, в военные годы на него за это косились, но непохоже чтоб Емельян Феликсович по сему поводу переживал. Он знал себе цену, и цена эта была высокая. — А, Мальчиков-Пальчиков, — сказал майор в ответ на «здравия желаю, по вашему приказанию явился». — Поди-ка сюда. Твой пляшущий человечек в папке? Дай-ка. Взял бумажку, на которой с обратной стороны фиолетовыми чернилами было написано «в.д. 8», номер вещественного доказательства. Поглядел и вдруг легко поднялся. Ростом он был совсем чуть-чуть, на пару сантиметров повыше Пети. Наверно тоже голодовал в детстве — гражданская война, разруха. — Пятерка, Пальцев. Ты умный, а я дурак. Полюбуйся. Поднял «Советский спорт». Под ним лежала точно такая же бумажка с той же закорючкой. — Обнаружена еще на одном трупе. Теперь в Москве. И не пьянчуга, а человек солидный, приличный, интеллигентный. Смерть снова странная. И страшная. Гражданина О.Л. Лисицкого не прикончили на месте, а засунули ему трость в анальное отверстие. — Куда? — В жопу. Очень глубоко. Так себе зрелище. Жертва потеряла сознание — видимо от болевого шока. Истекла кровью. Короче, почерк тот же. И бумажка такая же. Посрамил ты старика, гордись. Получишь за это награду. Даже две. Про награды, конечно, было очень интересно, но Петя сначала спросил про главное: — Этот Лисицкий тоже из органов? Версия уголовной мести подтверждается? — Не подтверждается. Ни в МВД, ни в бывшем МГБ, ни перед тем в НКВД никогда не служил. По профессии он — театральный художник. Тогда Пальцев спросил, что за награды. Осмелел. — С какой начать — с личной или со служебной? — усмехнулся Емельян Феликсович. — С личной, — сказал Петя, потому что любопытно — какая может быть личная награда? — Младшему лейтенанту Пальцеву разрешается задать начальнику личный вопрос. О чем угодно, в пределах допустимой наглости. Похлопав белесыми ресницами, Петя спросил про то, о чем думал всякий раз, когда ловил на себе полуприщуренный взгляд майора. Про шрам. — А это у вас откуда?
Нож, да? Брали какого-нибудь особо опасного? — Бритва. Полоснули во время драки. Еще миллиметр, и окривел бы. Я подростком беспризорничал. Порезал меня кореш, по пьяни. Мы самогонки нажрались, дурни малолетние… — Слегка качнул головой. — Ишь ты. Я думал, ты про себя что-нибудь спросишь. А в тебе любопытство сильнее личного интереса. Это для сыщика хорошо. История про шрам Петю разочаровала, но похвала была приятна. — А служебная награда какая? — Серьезная. Поручаю тебе вести «Дело пляшущих человечков». Рановато, конечно, опыта у тебя пока мало. Но заслужил. Тем более мне сейчас кинуть на это некого, все загружены под завязку. Пальцев не поверил своему счастью. Самостоятельно вести дело! И не в области, а в Москве! Да какое дело! Для младшего опера, чей номер шестнадцать, просто неслыханно. Но сразу нахлынуло второе чувство — страх. А если не справлюсь? Не оправдаю высокое доверие такого человека? — В общем, забирай папку по преступлению на Метростроевской. Соединяй с Лобней и работай. Доложишь через пять дней. Если будет результат — раньше. Ступай, Шерлок Холмс. В опечатанной квартире на Метростроевской улице, куда Пальцев прибыл с казенным фотоаппаратом ФЭД и походной лабораторией, помещавшейся в чемоданчике, пахло скверно — требухой, кровью, дерьмом. Театрального художника убили, а лучше сказать замучили минувшей ночью, всего лишь 10–12 часов назад. Поглядев на очерченный мелом силуэт, Петя передернулся, представив, каково это, когда в «анальное отверстие» засовывают толстую палку с железным наконечником. Трость он уже изучил, она находилась на Петровке, среди вещдоков. Вся бурая от засохшей слизи и крови, бррр. А видно, что богатая, старинная, с монограммой на бронзовой рукояти. Покойник был человек зажиточный. Отдельная квартира в кооперативе Союза Театральных деятелей, мебель красного дерева и карельской березы, картины в рамах, а сколько книг! Здесь жил культурный человек, сразу видно. В судебный морг Петя тоже заехал, поглядел на Олега Константиновича. Наверное, был видный мужчина. Волосы, как у писателя Алексея Толстого, до плеч. Маленькая бородка, называется «эспаньолка». Тело белое, пухлое. Но на лице застыла гримаса то ли муки, то ли ужаса. Пальцев покосился раз — и отвернулся. Труп ничего рассказать не мог. Оперуполномоченный заглянул в мертвецкую исключительно из добросовестности. Обыск в квартире, конечно, уже провели, но Петя, надев нитяные перчатки, прошерстил обе комнаты, кухню, ванную, коридор еще раз. В три захода, то есть потратил три дня. Ни сантиметра не упустил. Сам не знал, что ищет. И тем не менее нашел. Утром третьего дня. Одна из паркетин в спальне отозвалась на стук гулко. Нажал — деревянная дощечка приподнялась. Под плинтусом оказался тайник: небольшая ниша, в ней папка с бумагами. От волнения чуть не забыл сфотографировать. Дрожащими руками следователь (да-да, следователь, а не «подай-принеси») развязал тесемки. Внутри лежали почетные грамоты и благодарности. От НКВД, от НКГБ, от МГБ. Восемь штук. Какого-то «тов.