Отпечатков на нем, конечно, не было, так что находка ничего не дала. Во-вторых, заинтересовался бумажным квадратиком, который был засунут мертвецу в рукав. На нем нарисована странная закорючка, похожая на растопырившего руки человечка. Очень возможно, что из-за этой бумажки Емельян Феликсович преступлением и заинтересовался. Зачем бы спившийся человек стал сам себе в рукав такое засовывать? А если это сделал кто-то другой, то с какой целью? Но насчет интереса майора к бумажке — это Петя скорее всего нафантазировал. Настоящая причина стала ясна, когда он, уже в райотделе, выяснил личность убитого, то есть умершего. И.А. Щуп не всегда синюшничал и пил горькую. До 1953 года он служил в конвойной охране, в звании капитана. Уволен «за поступки, дискредитирующие высокое звание офицера» одновременно с многими другими, когда начали вскрываться «факты злостного превышения должностных полномочий отдельными сотрудниками МВД». Наверняка Щуп был из тех самых «отдельных сотрудников». Из-за увольнения, надо думать, и спился. А товарищ Графский захотел проверить, действительно ли имела место бытовая пьяная драка или тут что-то более интересное. Пете ужасно захотелось, чтоб оказалось более интересное. Пользуясь положением человека с Петровки, он заказал дактилоскопию диковинной бумажки — и здрасьте! На ней не оказалось вообще никаких отпечатков. То есть лицо, сунувшее бумажку в рукав жертвы, озаботилось надеть перчатки. Много, граждане, видали вы алкашей в перчатках? И главное зачем было оставлять бумажку? Назад, на Петровку, надо было добираться с пересадками. Машину младшему оперуполномоченному, понятно, не выделяли. В электричке от нетерпения Петя прошел через все вагоны, от хвоста поезда к голове. В метро бежал по эскалатору. Ворвался к майору, изложил свою версию: это не драка между пьянчугами, это месть бывшему начальнику поездного конвоя. Кто-то из уголовных, и может быть даже не один человек, а целая ПГ, преступная группа, решила свести счеты с капитаном за прошлое.
На бумажке — не просто каракули, это знак. Как у Конан-Дойля в рассказе про пляшущих человечков. Или в «Багровых тонах», где на месте преступления было написано слово “Rache”, что по-немецки значит «месть». И коли так, то очень возможно, что будут другие жертвы. Надо забирать из района дело, это «важняк». Конан-Дойля, конечно, поминать не стоило. Емельян Феликсович, сначала слушавший внимательно, тут засмеялся и махнул рукой. Начитался ты, говорит, книжек, Мальчик-с-Пальчик. У нас тут не Англия, уркаганы визиток не оставляют. — А «Черная Кошка»? — осмелился возразить большому человеку Петя. — Они же малевали на месте преступления свой знак, кошку. Уж Графскому ли было этого не знать — он сам в позапрошлом году знаменитую банду Митина и выловил. — Брехня. Никакой кошки они не малевали, это бабки на базаре придумали. А кроме того серьезные клиенты недобитого не оставили бы, — резонно ответил майор. — Вдруг бы Щупа кто-нибудь подобрал, пока тот был жив? Нет, Пальцев. Если ты прав и это визитка, то скорей всего нашалила какая-нибудь подростковая шушера, тоже любители Шерлока Холмса. Ладно, поезди в Лобню, пошукай там. Через неделю доложишь, и тогда я решу, тратить на это человекочасы или нет. Но неделя еще не прошла! Докладывать Пете пока было нечего. Он покрутился — в кепарике, кирзачах, клифте на вате — по лобненским углам-подворотням. Пару раз помахался с местными, чтобы «показать масть». Подружился, выпил политурки. Но на след не вышел. Шпанцы в Лобне были неромантичные, книжек не читали, о Конан Дойле не слыхивали. Похоже, закорюка на бумажке никакого значения не имела. Может, ее в рукав покойнику занесло порывом ветра. В общем, плелся к начальнику побитой собакой, с тощей папочкой под мышкой. Емельян Феликсович сидел в своем маленьком кабинетике, за столом, как всегда, заваленном бумагами, фотографиями и вещдоками, сосредоточенно что-то разглядывал, но сразу положил сверху газету. Он читал только «Советский спорт». Один глаз, широко раскрытый, воззрился на оперуполномоченного бесстрастно, но во втором, рассеченном, посверкивала непонятная искорка. Петя занервничал еще больше. Майор Графский был старый — и вообще, и для своего звания. Наверно, под пятьдесят. Он мог бы давно быть полковником, а то и подымай выше, с его-то послужным списком и репутацией, но много лет упрямо отказывался от всех повышений, и руководство его не трогало. Понимало, что без Графского спецгруппа будет уже не та, а она не раз выручала МУР, да и все министерство из хреновых ситуаций. Должность была капитанская, большую звездочку на погоны знаменитому сыскарю повесили в порядке исключения, и вторая ему не светила, что Графского, кажется, нисколько не расстраивало. Он любил свою работу и ни на что бы ее не променял. Орденская планка у него тоже была для МУРа необычная. Все или почти все сотрудники воевали, у многих боевые награды, а у Графского три «Знака почета», ордена мирного, какой дают знатным ткачихам и ударникам производства.