А еще мы играли в солдатики. Делили их на две армии и по очереди пуляли из пневматического ружья дефицитной гречневой крупой. Довольно скоро Эрика начала стрелять метче, чем я. Она всё быстро схватывала и быстрее меня соображала. Помню, однажды мы купили сборник тестов на вычисление IQ, и у нее — о ужас — результат всё время получался выше, чем у меня.
В общем, дурак с дурочкой взялись за руки, и отправились в длинное путешествие — людей посмотреть, себя показать.
Никто кроме меня
не знал Эрику по-настоящему. Она и не стремилась себя никому раскрывать. В компании больше слушала, чем говорила.
О чем-то серьезном высказывалась редко.
Но со мной она была разговорчива, и слушать ее было одной из моих радостей — о чем бы она ни говорила, о пустяках или о важном.
Зачем я пишу эту книгу, думаю, понятно. Она мой спасательный круг, чтобы не утонуть в эти черные дни. Пишу — и Эрика жива.
Но есть другая причина, по которой я этот текст не только напишу, но и опубликую. Я хочу, чтобы Эрику узнали, полюбили и запомнили люди, которые ее никогда не видели. Мне будет легче в мире, в котором не я один знаю, какой она была.
О серьезном мы наедине разговаривали часто. Подозреваю, на свете немного пар, которые, гуляя по улице или сидя в ресторане, обсуждают сложные вопросы бытия и неочевидности человеческой души. У нас подобное случалось каждый день. Такие беседы помогали мне формулировать мысли. Многое потом попадало в книги.
Но это не были мои монологи. Чаще споры — мы смотрели на мир и жизнь не всегда одинаково. Иногда говорила Эрика, я слушал. И тоже потом использовал услышанное — особенно когда описывал душевное устройство моих героинь.
Я думаю, наши знакомые удивились бы, если бы послушали, о чем и как Эрика разговаривала наедине со мной. Хотя самые близкие, наверное, нет, не удивились бы.
Один ее монолог, к сожалению не целиком, случайно записался на мой телефон — что-то там на нем нажалось во время ходьбы. Это было лет десять назад. Мы посмотрели какой-то фильм, названия не помню, кажется по Стивену Кингу. Там жена узнает, что ее муж серийный убийца, в ужасе от него шарахается и что-то плохое с ним потом делает. Посмотрели, пошли гулять, и та часть, где делилась впечатлениями Эрика, записалась. Буквально одна минута, потом только скрип и шорохи.
Обнаружив через некоторое время запись, я дословно ее перепечатал в файл, собирался вставить в какой-нибудь роман. Как же я жалею, что не сохранил сам телефон с ее живым голосом.
Вот что она говорила — дословно, с полуфразы.
«…даже в детстве, ей-богу. Смотрела какую-нибудь «Любовь Яровую», ну помнишь, кино. С этой, как ее, Людмилой Чурсиной. Она сильно любит мужа, но он оказывается белогвардейцем. И она выбирает Партию, а его выдает или что-то такое. Я смотрела и поражалась. Господи, думаю, если ты любишь человека, какая разница, белогвардеец он или кто. Что может быть важнее любви? А мне лет десять наверно. И потом всякий раз чувствовала то же самое. Тогда это был постоянный сюжет — в кино, в книгах. Что ради идеи, или родины, или, не знаю, какого-то великого дела можно и даже нужно пожертвовать любовью. А любовь — это когда… У тебя выбор — спасти весь мир или спасти любимого. И ты не колеблешься ни секунды. Вообще. Для тебя это даже и не выбор вовсе. Вот, например, если я узнаю, что ты…»