Ведущие были уничтожены.
Я увидел, как под брюхом уцелевших Хейнкелей один за другим начали распахиваться створки бомболюков.
Немцы сбрасывали свой фугасные бомбы прямо в брянские болота и леса. Внизу, среди редких перелесков, начали вздыматься огромные фонтаны разрывов. Главное, что эти бомбы не упали на станцию.
Освободившись от тяжести, бомбардировщики Люфтваффе, ломая остатки строя, начали разворачиваться на запад.
— 91-й, уходят! Добьём стервятников? — азартно крикнул Арарат в эфир.
— Задача выполнена, бомбы сброшены. Зону дежурства занимаем. Мы на 3000, — ответил ему Слава.
Гнаться за отступающими бомбардировщиками было бы опрометчиво. Можно нарваться на засаду. Так что всё верно делает мой бывший ведомый.
— 88-й, 91-му. Рады слышать! — вновь вышел в эфир Слава.
— 91-й, взаимно, — ответил я, не скрывая радости и вытирая пот со лба.
Булкин передал мне, что они ещё подежурят в зоне, а мне можно уходить обратно к себе. Четвёртым в группе был Кожин, который ранее был самым молодым в эскадрилье. Возможно таковым он и остался, если никого не прислали.
— 88-й, пост приняли! — громко произнёс Булкин.
— Пост сдал, 91-й. Всех обнял, приподнял. До встречи в эфире! — попрощался я со своими однополчанами.
Все поочерёдно ответили мне, и я отвернул самолёт в сторону Дубровки.
За 20 километров до аэродрома, навстречу летела пара Ла-5 Веры Беловой и Марины Орловой. Понятно, что не их вина столь позднего подъёма по тревоге.
До момента нашей смены в воздухе, когда они нас должны были сменить, время ещё оставалось.
— 19-й, 88-му, куда спешите? — запросил я, пролетая в стороне от пары Беловой и Орловой.
— 88-й, к вам вообще-то, — ответила она.
— Можете не спешить. Работу закончили. Давайте за мной на посадку, — сказал я.
В эфир Вера ничего спрашивать не стала, а только пристроились за мной.
Мы держали курс к аэродрому.
— Что там у 11-го? — спросил я.
— Посадка норма. Без последствий.
— Это хорошо.
Стрелка топливомера у меня приближалась к критической отметке, когда я увидел знакомую кромку леса. Двигатель М-82 работал пока ровно, но в любой момент запас топлива может иссякнуть.
— 88-й, полосу вижу. Захожу с ходу. Шасси позже выпущу, — доложил я дежурному по стартам.
— 88-й, понял. Ветер встречный. Посадку разрешил.
Кран шасси я перевёл в нижнее положение за пару километров до полосы. Дождавшись глухого стука фиксаторов, я ещё немного снизился, выровнял самолёт у самой земли и коснулся полосы.
Ла-5 только чиркнул колёсами по грунту и, подняв тучу весенней пыли, покатился вперёд.
Я срулил к местам стоянки и быстро подъехал к своему капониру. Когда выключил двигатель, винт лениво провернулся и замер. Я откинул голову на бронеспинку и закрыл глаза. Тишина, наступившая в кабине, была настолько приятной, что не хотелось даже открывать фонарь. И запахи остывающего металла, пороховой гари и пота совсем не мешали этой идиллии.
— Жарко, — прошептал я высохшими губами и сдвинул фонарь кабины назад.
И тут тишина мгновенно улетучилась.
Со всех сторон послышался топот множества сапог, звонкий смех и перебивающие друг друга девичьи голоса. Мой самолёт, как кусок сахара, облепили со всех сторон.