Из сорока минут полета двенадцать заняли руление и ожидание полосы. Мы стояли в очереди за небом, как стоят за кипятком в конце смены, третьими, за бортом два и бортом четыре, и я сидел, положив руки на колени, и слушал, как впереди по одному отрываются от полосы чужие сорок минут. Инструктор рядом зевнул и сказал единственную содержательную фразу за весь вылет:
— Не дави на нее, кадет. Она летит сама. Ты нужен, чтобы не мешать и чтобы было кого наказывать.
Потом дали полосу, и было небо.
Про небо я рассказывать не мастер, скажу по-целински. Двадцать восемь минут машина держала меня над степью, и половину этого времени я потратил на то, чтобы перестать держать ее в ответ. Руки помнили тренажер и хотели работать. Небо оказалось не тренажером: оно не требовало работы, оно требовало присутствия. К четвертому развороту я, кажется, начал понимать разницу, а на глиссаде опять забыл, и сел с перелетом метра в три, о чем борт номер три высказался подвеской, а инструктор пометкой.
В летную книжку мне записали ноль целых семь десятых часа. Я посмотрел на эту запись долгим взглядом. Ноль семь. Из них честного неба двадцать восемь минут, остальное руление. По чайной ложке, и ложку по записи, и очередь за ложкой, и на дне ложки перелет три метра.
В тот вечер, когда поток подняли обратно и развели по довольствию, столовая гудела особенным образом. Первый летный день выдал потоку по двадцать восемь минут неба на человека, а разговоров из этих минут вышло часа на четыре тысячи: за каждым столом кренились ладонями, показывали глиссаду хлебом и спорили, у кого перелет был перелетнее. Борт четыре, по слухам, за день обиделся дважды, оба раза обоснованно. Я ел и слушал. Мой перелет, три метра, лежал у меня в летной книжке, задокументированный, и в пересказе не нуждался: я вообще заметил, что чем точнее у человека записано, тем меньше ему хочется показывать руками.
В кабине я молчал.
Правило старое, мое собственное, введено вместе с наушником: на вылеты не беру. Железо при мне, питбой висел на ремне, где ему и положено, при себе везде, но напарница в полете молчит и не пишет, и это не обсуждалось ни разу, потому что не обсуждаются вещи, которые оба считают очевидными. Досмотр кабины, это не досмотр тумбочки. Так вот, докладываю: за двадцать восемь минут неба я четыре раза поймал себя на том, что комментирую полет про себя, по форме доклада, коротко и с цифрами, как докладывал бы ей. Перекос по крену на втором развороте. Очередь на полосу, прогноз двенадцать минут. Перелет три метра, причина: поздно убрал тягу. Доклад формировался сам, привычка оказалась глубже правила, и доклад некому было сдать. Я сдавал его в пустоту, и пустота расписывалась в получении.
Правило не изменилось. Но в тот четверг я в первый раз заметил, что оно натирает, как новый ботинок: носить можно, наступать больно, и главное, непонятно, кому жаловаться, если сапожник ты сам.
Вечером, в нычке, при задраенном люке, я скормил питбою выписку из регистратора: ее выдают кадету на разбор в тот же день, и в этом смысле учебная сеть щедрее нормы налета. Напарница молчала, пока читала. Читала она четыре секунды, а молчала потом еще две, и это у нее называется «пауза для солидности».