— Разбор полета, — сказала она наконец. — Упражнение два дробь один, продолжительность ноль семь, замечаний тринадцать. Зачитываю в порядке убывания цены. Замечание первое: на рулении перегрел тормоза, запас оставался, но ты этого не знал. Штамп: поздно. Замечание второе: на втором развороте крен вышел за учебное ограничение на два градуса, инструктор не отметил, я отмечаю. Штамп: поздно. Замечание третье: очередь на полосу стояла по ветру, можно было запросить смену очередности и выиграть шесть минут. Штамп: поздно.
— Я понял систему штампов, — сказал я.
— Система простая, — согласилась напарница. — Твой полет занял сорок минут. Я узнала о нем через шесть часов. За эти шесть часов ты пообедал, отсидел лекцию и один раз прошел по лестнице через две ступеньки, о чем я тоже узнала постфактум. Все тринадцать замечаний были бы полезны в воздухе. На земле они имеют ценность гербария: засушено аккуратно, не пахнет.
— Правило мое, — сказал я. — Сам ввел.
— Зафиксировано в разделе действующих правил, — сказала она ровно. — Кстати, о действующих методиках. Сегодняшняя лекция. «Верь прибору». Хорошая методика, уставная. Верь прибору. Прибору, который я калибрую по твоим полетам постфактум. Логическая петля обнаружена, курсант, доложить о ней некому.
Я лежал и смотрел в подволок нычки. Петля была на месте, она описала ее точно. Майор велел верить прибору. Мой самый точный прибор узнавал о моих полетах через шесть часов и ставил на замечания штамп «поздно». И жаловаться на эту схему было некому, потому что схему собрал я сам, своими руками, и собрал, между прочим, правильно: по всем требованиям безопасности, действовавшим на момент сборки.
Требования я пока пересматривать не стал. Я, как учили, записал расхождение в журнал и назначил ему срок наблюдения.
А в пятницу Кассель закончил вторую лекцию, и случилось то, из-за чего эта глава называется так, как называется, а год пошел туда, куда пошел.
Лекция была про пределы. Про то, что у каждой машины есть паспортный предел, эксплуатационный предел и предел, после которого о машине говорят в прошедшем времени, и что расстояние между вторым и третьим, это и есть профессия. Кассель рассказывал это сухо, с цифрами, тыча резинкой в стенд, и цифры у него стояли по стойке смирно. За три минуты до звонка кадет с задней скамьи, из наследственных, отглаженный еще с каникул, поднял руку и задал вопрос, который задают наследственные, когда им скучно:
— Господин майор, разрешите уточнить. А вы сами сколько налетали?
Аудитория притихла. Вопрос был с подкладкой, и подкладку слышали все: у наследственных отцы и деды летали тысячи часов, и цифра чужого налета, это у них вроде родословной, по ней решают, кланяться или кивать.
Кассель не обернулся. Он дописал на доске цифру, которую писал, поставил точку с таким нажимом, что мел щелкнул, и ответил ровно тем же голосом, каким диктовал пределы:
— За карьеру я налетал сто сорок часов. Этого достаточно, чтобы преподавать предмет.
И ни секунды паузы, ни грамма смущения, ни попытки объясниться. Он повернулся, обвел аудиторию взглядом, нашел заднюю скамью и добавил, обращаясь лично, но без нажима: