— Записывайте, кадет. Вам с вашей родословной понадобится конспект. Прибор не спрашивает, кто ваш отец.
Звонок съел смешки. Поток потянулся к выходу, обсуждая майора вполголоса, кто с восторгом, кто с фырканьем, и я слышал, как отглаженный с задней скамьи сказал своим: «сто сорок, курам на смех, у моего деда столько за полгода». Может, и курам. Только я сидел и не вставал, потому что у меня в голове происходила арифметика, а когда у меня происходит арифметика, я не встаю, чтобы не расплескать.
Сто сорок часов за карьеру. Этого хватило, чтобы стоять у доски, беречь стекла приборов и не дрогнуть под вопросом с подкладкой. Мне по норме полагалось шестьдесят к выпуску. Разница между шестьюдесятью и ста сорока, это была не разница в цифрах. Это была разница между «отпущено» и «взято». Норму тебе отпускают. Все, что сверх нормы, добывается, а как добывается сверхнормативное, я знал лучше всего остального, этому меня учила Целина с того возраста, когда другие учат буквы.
Я открыл тетрадь на последней странице, там, где у меня живут цифры, не предназначенные для чужих глаз. И записал одно число. В тетради оно выглядело коротко: 141.
Обвел. Посмотрел. Обвел второй раз, чтобы число поняло: это не заметка на память. Это адрес.