— Внесено, — сказала она наконец. — Раздел наблюдения. Смежная запись существует. Комментариев не имею. Наличие комментариев, которые я не озвучиваю, прошу считать официально зафиксированным.
— Это как понимать?
— Как заботу, — сказала напарница. — Спи.
Ночные разговоры у нас в то лето вообще были хорошие. Кубрик стоял пустой, четыре койки, три из них заправлены по-походному и накрыты чехлами, как борта на консервации, и в этой пустоте можно было говорить в наушник хоть до подъема, никого не таясь. Напарница за лето прошла программу второго курса, всю, с опережением, о чем доложила мне тоном, каким докладывают о разгрузке: сухо и с перечнем. Учебные запросы она гнала по ночам с моего профиля, серые, аккуратные, неотличимые от запросов кадета, который не спит перед контрольной, и библиотечная система кампуса, я думаю, считала меня самым прилежным человеком в истории Академии. Если бы система знала, что прилежных нас двое и один из нас не числится, у нее бы перегорел какой-нибудь важный предохранитель. Но система не знала. Система вообще знала про меня удивительно мало, и я эту ее особенность берег, как берегут несущий шов.
В последнюю ночь третьей недели напарница подвела итоги моих каникул. Я лежал, смотрел в темный подволок, слушал, как дышит пустой кубрик, и получал резолюцию.
— Сводка за отчетный период, — сказала она голосом, в котором канцелярита было ровно столько, чтобы я расслышал издевку. — Отработано смен: одиннадцать. Починено единиц оборудования: семь, из них одна достопримечательность. Заработано: одиннадцать целых четыре десятых. Удержано системой за право быть заработанным: тридцать девять целых девять десятых. Каникулы: показатель восстановления кистей девяносто два процента. Показатель восстановления здравого смысла: запрошен, ответ не получен, повторяю запрос.
— Здравый смысл на консервации, — сказал я. — До осени.
— Отклонено. Осенью у тебя расписание, война и второй курс. Здравый смысл рекомендуется расконсервировать сейчас, в тихий сезон, пока запчасти дешевы.
Я хмыкнул в темноту. Она была права, как обычно, процентов на девяносто, и, как обычно, я собирался использовать оставшиеся десять на всю катушку.
А потом тихий сезон кончился. Кончился он не по календарю, до начала года оставалось еще полторы недели, а по расписанию пассажирских линий: в понедельник утром к пассажирскому терминалу кампуса пришел первый борт с материка, если можно так назвать метрополию, и привез первых возвращающихся. Я как раз шел мимо терминала к утренней развозке, в несуществующих перчатках, с расчетным листом за вторую половину месяца в кармане: к выдаче в конце месяца, чистыми, как и обещала кассирша, и на эти чистые у меня уже был сверстан план, буфер напарнице вперед, расходники, взнос в кубричную кассу к началу года. Бюджет у меня сверстан всегда, деньги в него только заселяются. Я остановился посмотреть на трап, потому что после месяца пустоты движение у терминала выглядело, как первая талая вода.
Первым по трапу сошел Крас.
Загорелый, отглаженный, отдохнувший так, как отдыхают люди, у которых слово «каникулы» есть в семейном словаре поколений с четырех. Под мышкой у него был планшет, новый, той серии, которую я видел только в каталогах, тонкий, как лист обшивки. Он шел по трапу легким шагом человека, вернувшегося на свою территорию, и меня он увидел сразу, издалека, как видят то, что искали глазами заранее.