Она была не одинока; кроме Луи, каждый из братьев Бонапартов рассуждал, со своей точки зрения, как она, и, как она, старался вытащить свою булавку из игры. Один Луи держался мысли доставить помощь армии и Наполеону; один он надеялся за них; один он утверждал, что покинуть их было бы преступлением против отечества; один он сохранял достаточно привязанности к брату, доверия к его замыслам, уверенности в его судьбе, чтобы бороться за него. «С тех пор как мир существует, — писал он Жозефу, — не было примера такого равнодушия и такого малого внимания, которое Правительство оказывает или, по-видимому, оказывает двадцати тысячам французов и колонии, столь богатой, как Египет… К чему обольщаться? Я говорил вам это, говорил Директорам и министру: если осада Акры снята, армия в положении чрезвычайно критическом. Теперь говорят, что для этой армии ничего нельзя сделать; то есть она недостаточно сильно входит в равновесие нынешних дел. Если она погибнет, увидят, какое действие это произведет в Европе и во Франции; увидят тогда, что следовало предпринять все, чтобы избежать столь злосчастного события. Дорогой брат, скажите это Директории, министру; говорите им с жаром и не дайте себя обольстить их словами, что ваш брат выпутается из всякого затруднения; говоря это, они отлично знают, что есть предел человеческим силам, и эти речи клонятся к тому, чтобы свалить всю вину на него. Вам и Люсьену не следовало бы иметь покоя, пока вам не пообещают заняться этой армией, и заняться горячо. Оба Совета должны были бы разделять ваши опасения и ваши заботы перед Исполнительной директорией». В этом письме Луи еще жалуется, что он не депутат, чтобы будоражить Советы; он отступает перед разоблачениями в печати лишь из страха дать оружие внешним врагам. В нем чувствуется полная искренность, совершенная добросовестность: он считает себя связанным обязательствами не только перед Наполеоном, но и перед товарищами по оружию. Он наивен, он ищет своей выгоды лишь в той мере, чтобы продвинуться на один чин. У него нет замысла о независимом будущем, и он не представляет себе, чтобы его судьба могла быть отделена от судьбы его великого брата.
Он не обвиняет Жозефа во враждебности, а лишь в вялости. Но не скрывают ли эта самая вялость, это безразличие, которое Жозеф, кажется, напускает на себя в египетских делах, никакого умысла и никакого замысла? Конечно, для человека, давшего до сих пор так мало доказательств умственной силы, труда и характера, — прекрасная мечта видеть себя в тридцать лет бывшим послом, представителем народа, обладателем большого состояния, прекрасного особняка в Париже, знаменитого имения в Валуа, идти наравне с людьми самыми значительными и самыми заслуженно известными, иметь своими близкими друзьями и сотрапезниками Кабаниса, Рёдерера, Жана Дебри, Андриё, Бенжамена Констана и госпожу де Сталь; но достаточно ли этого Жозефу и можно ли верить, что он ограничивает свое честолюбие той жизнью, которую ведет? Поставленный законом от 6 прериаля VI года в число членов Совета пятисот, составляющих так называемую треть IV года, считающийся вследствие этого избранным в IV году и предназначенный выйти из Совета вместе с этой первой третью в жерминале VII года, он уже слишком хорошо знаком с революциями, чтобы не знать, что, отмеченный, как он отмечен, своим именем и своим состоянием для взоров и зависти, он окажется в опасности, как только перестанет быть прикрытым законодательным мандатом и связанным этой связью с Правительством. Нападение, впрочем, не заставляет себя ждать. Выйдя 1 жерминаля, уже 10-го (30 марта 1799 года) он жалуется Жану Дебри на преследования, которыми стараются окружить его и его друзей. Его выдают за анархиста; все члены его семьи под подозрением; в семье его жены старались найти преступления; в его департаменте сажают в тюрьму всех друзей Революции, если их подозревают в дружбе с его семьей. Волей или неволей, по необходимости вещей, он может быть уверен в своей безопасности, лишь участвуя во власти.