Известно, каково было в V году критическое положение Люсьена и то, весьма благородное, признание своей бедности, которое делала его жена. Приехав с Корсики, чтобы заседать в Совете пятисот, Люсьен сначала останавливается у брата, на улице Роше, затем, в середине VII года, поселяется в прекрасном особняке на Гранд-Рю-Верт, № 1125 (улица Пепеньер), на углу улицы Миромениль. 11 фрюктидора того же года (28 августа 1799 года) он приобретает у Леклерка и Полетты землю Плесси, конечно, менее значительную и менее знаменитую, чем Мортефонтен, но все же достаточно приличную, чтобы после Сен-Симонов ее сделал своей резиденцией первый шталмейстер короля. Жилой дом с несколькими квартирами, парк в шестнадцать гектаров, обнесенный стенами, земли, леса, дороги, аллеи, обсаженные деревьями, — все за 57 300 франков, это даром, но все, по-видимому, нуждается в приведении на современный вкус; все перевернут, только это не будет сделано в этот седьмой республиканский год, уже почти истекший.
Так, менее чем за год, лишь в чисто показных земельных владениях, можно считать, что двое старших Бонапартов истратили более миллиона; что до земель, которые Жозеф должен был приобрести для Наполеона в окрестностях Парижа и в Бургундии — Ри и Раньи, — о них и речи не было, хотя в каждом своем письме генерал формально возобновлял свое поручение. Когда наконец Жозефина нашла Мальмезон вполне по своему вкусу и обязалась уплатить 225 000 франков основной цены, 9 111 франков 60 сантимов пошлин за регистрацию и 37 516 франков за обстановку, Жозеф согласился возместить от имени брата 17 мессидора VII года (5 июля 1799 года) сумму в 15 000 франков, которую его невестка была вынуждена занять у гражданина Люилье, управляющего имением от имени господина Лекутё дю Моле, чтобы дать последнему первый задаток. Без сомнения, чтобы добиться этой подачки, Жозефине пришлось серьезно рассердиться и дать понять Жозефу, что то, как с ней обращаются, уж слишком отличается от того, как он сам устраивает себя и своих на средства Наполеона. Иначе эта помощь, сколь бы ни была она ничтожна, была бы необъяснима: если Жозефине и позволяли жить в особняке на улице Победы, ей выплачивали ровно столько, сколько назначил Бонапарт; не брали на себя ни одного из ее расходов, а их было много — один только пансион Гортензии у госпожи Кампан стоил 1 636 франков в год; — никто никогда не думал, что у нее могут быть старые долги; и из всего этого выходило, что со своими драгоценностями, достойными королевы, картинами мастеров и древностями Жозефина находилась в настоящей нужде.
Не вообразили ли они взять ее так, измором? Была ли это месть ей узких умов, или Жозеф думал, что, строго исполняя давние приказы Наполеона, он все же превосходит его нынешние намерения? Со времени своего возвращения из Пломбьера Жозефина, правда, давала особые поводы для нападок своим поведением, обществами, которые она посещала, афишированием своей связи с Ипполитом Шарлем, делами всякого рода, в которые она вмешивалась; но еще более отношения с шурьями обострило — до того, что в этот момент они кажутся порванными, — то направление политики, которое она приняла, совершенно противоположное тому, которому следовали они сами, и, несомненно, способное внушить им опасения.