За год до совершеннолетия Мии в стенах детского дома появилась Анна Васильева. Женщина утверждала, что является близкой подругой Юлии Вильмовой — матери Мии. Она стояла в кабинете директора, и слёзы катились по её щекам, оставляя светлые дорожки на бледной коже. Анна корила себя, что не могла раньше забрать Мию, рассказывала, как уезжала за границу на пять лет, а по возвращении узнала о трагедии. Два года она искала Мию, обходя архивы, расспрашивая людей, вглядываясь в каждое детское лицо на фотографиях. Четыре года обивала пороги различных учреждений, чтобы добиться опеки над девочкой, доказывая, что она не случайный человек, не просто добрая душа, а тот, кто имеет право быть рядом. И вот наконец она могла забрать девочку к себе.
Пара дней ушла на подписание последних документов — бумаги шуршали, как сухие листья под ногами, и каждый подписанный лист был маленьким шагом к свободе. И Мия уехала с Анной. Стоя на пороге квартиры женщины, она чувствовала облегчение и одновременно тревогу — странное, колючее чувство, которое шевелилось где-то под рёбрами, не давая полностью расслабиться. Что-то крутилось в голове, но никак не формировалось в чёткую мысль — будто её сознание цеплялось за старые привычки, за ожидание подвоха, за уверенность, что счастье не может быть таким простым.
Дорога заняла немного времени, ведь детский дом находился на окраине города, где жила семья Вильмовых. Анна жила через пару улиц от родного дома Мии — будто судьба нарочно оставила эту тонкую ниточку, связывающую прошлое и настоящее. Квартира Анны была небольшой, но уютной: в ней пахло корицей и свежим хлебом, на подоконнике стояли горшки с фиалками, а на стене висела старая фотография, где молодая женщина смеялась, обнимая кого-то, кого Мия не знала. Женщина жила одна. К своим почти сорока годам она так и не обзавелась мужем и детьми, но в её одиночестве не было пустоты — скорее, это было пространство, готовое наполниться жизнью, теплом и заботой, которой так не хватало одной маленькой девочке, потерявшей всё.
* * *
Пара недель прошла в тихой, почти семейной обстановке — в той особенной тишине, которая бывает, когда два человека осторожно привыкают друг к другу, словно ступают по хрупкому льду, боясь его сломать. Они много общались и узнавали друг друга: голоса постепенно становились мягче, паузы между фразами — не напряжёнными, а уютными. Женщина рассказывала о родителях девочки, о дружбе и общих праздничных посиделках, и в её рассказах прошлое оживало: Мия словно видела маму в лёгком платье, смеющуюся над какой-то шуткой, папу, который нарочно делал вид, что не может справиться с крышкой банки, чтобы дать дочери почувствовать себя взрослой. Со временем разговоры стали плавно перетекать в вопросы о будущем: чем Мия хочет заниматься, на кого учиться, как жить.
2
ГЛАВА 2
Мия стала собирать свои немногочисленные вещи — и чем меньше их оказывалось, тем яснее становилось, как скудно прошла её жизнь. Достала с шкафа потрёпанный временем чемодан, обтянутый тёмной тканью, местами протёршейся до каркаса. Закинула в него демисезонную куртку и ботинки, и они легли на дно чемодана тяжело, безвольно, словно сами не верили, что всё зашло так далеко. Кинула джинсы и пару футболок, аккуратно сложенные, но от этого не ставшие менее одинокими. Юбку с блузкой — последний символ несбывшейся надежды на то, что она сможет продолжить обучение. Одела лёгкий сарафан голубого цвета, длиной до колен, и балетки, и в этом простом наряде было что-то трогательно беззащитное, словно она шла не в неизвестность, а на последний школьный звонок.