Внутри было ещё великолепнее и величественнее, чем снаружи. Пространство дышало историей, и каждый его уголок шептал о временах, когда магия и сталь шли рука об руку. На стенах висели картины — на них были изображены сцены битв, пиров, коронаций; краски не потускнели от времени, а, казалось, стали ярче, будто художники вложили в них не просто пигменты, а саму суть изображённых событий. На полу лежали ковры, похожие на привычные персидские, но в их орнаментах угадывались незнакомые символы, сплетавшиеся в заклинания, понятные лишь посвящённым. Большие панорамные окна обрамляли плотные шторы из бархата с ламбрекенами — ткань была тяжёлой, густой, цвета тёмного вина, и когда сквозь стекло пробивались лучи солнца, они окрашивали комнату в тёплый, почти мистический оттенок. Множество различных статуй украшали залы: одни были выполнены из мрамора и казались застывшими мгновениями, другие — из золота, и в их блеске отражался весь мир. Драконов из золота здесь было больше, чем снаружи: они сидели на постаментах, обвивали колонны, парили над арками — словно замок был не просто домом, а святилищем, посвящённым этим величественным существам. Диванчики и кресла стояли повсюду, разной формы и размеров, но все в стиле земного антиквариата: изогнутые ножки, резные спинки, обивка из потертой, но благородной ткани — в них чувствовалась не просто роскошь, а история, прожитая и сохранённая.
Их встретила женщина средних лет в тёмно‑синем платье в пол. Оно было на корсете и немного пышноватым, подчёркивая статную фигуру и одновременно скрывая её в складках ткани, словно она сама была частью этого замка, его голосом и памятью. В её взгляде читалась спокойная уверенность человека, привыкшего держать всё под контролем, а в движениях — лёгкая усталость от бесконечной череды дней, наполненных заботами.
— Здравствуйте, Лукреция, — первым заговорил Клод, и его голос прозвучал твёрдо, но с оттенком уважения, будто он знал: здесь каждое слово имеет вес. — Пришёл узнать, нет ли новых поручений. Ещё хочу представить вам свою дальнюю родственницу. Мия, она прибыла из Кондира. Может, у вас найдётся место для неё? Девушка отчаянно нуждается в работе.
— Вот, — протянула Лукреция небольшой свёрток, и ткань, в которую он был завёрнут, тихо шуршала, будто шептала свои секреты. — Отнесёшь магистру. А вы, девушка, пойдёмте со мной. Для вас как раз есть место горничной. Одна девушка недавно вышла замуж, и место освободилось.
Слово «горничная» резануло слух — оно звучало как-то иначе, с непривычным акцентом, но смысл был тем же: тяжёлый труд, незаметность, жизнь на периферии чужой роскоши. Пока Лукреция рассказывала, что, где и когда нужно будет убирать, Мия вслушивалась в произношение и обалдевала всё больше. Язык был другим — не похожим на русский или английский, да и вообще на земные языки, которые она когда‑либо слышала. В нём слышались мягкие переливы и резкие обрывы, словно слова были не просто звуками, а мелодиями, каждая из которых имела свой ритм и настроение. Странным было то, что девушка его понимала — не как переводчик, а как человек, который вдруг вспомнил забытый родной язык, и каждое слово отзывалось в памяти далёким эхом.