Она не сказала:я чувствую чужое . Не сказала:иногда мне кажется, что я захлебываюсь в том, что не мое . Эти слова застряли где-то в трахее — ни откашляться, ни вдохнуть. Евсеева сделала пометку в блокноте.
— Это укладывается в картину вашего тревожного расстройства, — сказала она спокойно. — Авария могла стать катализатором ухудшения состояния. Плюс сотрясение, гормональный фон, накопленная усталость. Все это вполне объяснимо.
Соня снова кивнула.
— Вы сейчас принимаете прежнюю дозировку? — спросила Евсеева.
— Да. Но кажется, она уже не помогает.
— Тогда давайте усилим поддержку. Я бы рекомендовала увеличить дозу и добавить еще один препарат. Он хорошо работает с фоном, снижает чувствительность, сглаживает пики. Вы начнете высыпаться, появятся силы. А через пару месяцев попробуем вернуться к старой схеме.
Снижает чувствительность , — эхом отозвалось в Соне. Она представила, как мир становится чуть более глухим, как звук убавляется решительной евсеевской рукой и только на солнце поблескивает ее аккуратный маникюр. И воцарится тишина. И снова можно будет спать целую ночь, не вскакивая от дурных снов. И Максим перестанет поглядывать на нее с плохо скрываемым напряжением. Да что там — со страхом, который он прячет за натянутыми улыбками и дурацкими шуточками.
— Это не навсегда, — добавила Евсеева. — Мы посмотрим, как вы будете себя чувствовать. Наша задача — чтобы вам стало легче.
Соня посмотрела на свои руки. На маникюр она давно уже не ходила, зато заусенцы драла безжалостно. Но в кабинете Евсеевой у нее хотя бы перестали дрожать пальцы. Здесь Соня чувствовала себя почти нормально. И решила не уточнять, что порой чувствует себя приемником, настроенным на слишком широкий диапазон.
— Хорошо, — решилась Соня. — Давайте попробуем.
Евсеева кивнула, выписала рецепт, аккуратно оторвала листок и протянула Соне.
— Если станет хуже или появятся странные ощущения — сразу пишите, — сказала она. — И договоримся видеться чаще, хотя бы первое время.
Соня взяла рецепт и аккуратно спрятала его в сумку.
— Спасибо, — прошептала она, пряча глаза.
От разговора с Евсеевой остался горьковатый привкус на языке, будто Соня соврала. Нет, не соврала, но умолчала о чем-то радикально важном — и этим обманула. Но Евсеева уже поднялась, чтобы ее проводить.
— Берегите себя, — попросила она на пороге кабинета и закрыла дверь.
А слова о приемнике остались непроговоренными. Соня чувствовала их тяжесть, пока шла в ближайшую аптеку, покупала таблетки по рецепту и смотрела, как фармацевт ставит на бумажке увесистую печать.
Таблетки Соня начала пить в тот же день — дисциплинированно ставила галочку в трекере привычек, чтобы не было пропусков. Утром — белая капсула, вечером таблетка — маленькая круглая, с риской. Максим тоже поставил напоминания в своем телефоне: когда тот пиликал, он отрывался от ноутбука и приносил Соне стакан воды. Первые сутки ей казалось, что ничего не происходит. Только к вечеру тело стало ватным, словно ее завернули в тяжелое одеяло и придавили сверху еще одним. На второй день Соня уснула на диване на десять минут, как сама себе пообещала, а проснулась через четыре часа, мокрая от пота и с сухостью во рту. Голова шумела странно, будто все это время кто-то неразборчиво шептал ей на ухо. Соня с трудом поднялась, прошлепала босыми ступнями по полу, обняла сидящего за рабочим столом Максима и прижалась горячим лбом к его плечу.