— Он вкусный? — Правая вытянула шею и стала разглядывать меня с любопытством. — Он сладкий? Он пахнет луком.
У меня были нож и сковорода. За спиной вместо двери рос куст. Бежать можно было на южный берег, в чужой тёмный лес, а эта тварь летала.
Двадцать лет на раздаче я слышу одно и то же. Официант лезет к окну за горячим, которое ещё сырое, и я отвечаю ему одной фразой. Рот выговорил её раньше, чем голова решила.
— Жрать меня будешь — жри с гарниром! Десять минут! — Я задрал подбородок и заорал вверх, в три пасти.
Змей остановился. Головы повернулись друг к другу.
— Сейчас жрать! — Левая протиснулась мимо средней, раскрыв пасть. — Сейчас, пока он тёплый!
— Тёплый — это хорошо, — мечтательно согласилась правая и облизнулась. — А гарнир сладкий? Гарнир бывает сладкий?
— Гарнир бывает всякий, — я перехватил чугунную сковороду поудобнее, заслоняясь ею как круглым щитом. — Сладкое идёт после горячего, а горячее идёт после десяти минут. Кто мешает повару, тот остаётся без всего.
— Тихо, вы двое, — средняя голова вклинилась между двумя соседними и сощурилась на меня; ноздри её дрогнули. — Обычай велит биться, повар. Про ужин в обычае ни слова.
— И про голодную битву в обычае тоже ни слова, — я выставил ладонь так, как выставляю её перед официантом у окна. — Десять минут, и вы получаете гарнир. Понравится — сначала доедите, потом бейтесь со мной. Не понравится, бейтесь, я не убегу.
— Я не хочу ждать, я хочу есть! — взвыла левая и ударила хвостом по настилу так, что из щелей плеснуло огнём.
— Гарнир в придачу к повару, — средняя отвела левую лбом, освобождая мне место у перил. — Одна битва, а ужин из двух блюд. Ждём.
Змей сел на доски, подобрав хвост, как садятся официанты в очередь у окна раздачи. Левая голова рычала вполголоса, но сидела.
Десять минут. Время мерю я.
Я вернулся к кусту. Туда через каменные перила бил жар: огонь реки подходил к камню ближе всего, и перила здесь грели, как конфорка. Я поставил сковороду на край камня, отрезал ножом на ладони шесть пластин сала, почти четверть шмата, и бросил в чугун. Жалеть было некогда: эту плату с меня брали вперёд.
Сало вспыхнуло факелом. Пламя встало над сковородой мне в лицо, лизнуло брови, и я почуял запах палёного волоса, своего. Змей за спиной одобрительно зашипел.
— Горит! — Правая потянула шею над моим плечом к огненной сковороде. — Оно горит! Значит, сладкое!
— Горит оно потому, что огонь у вас дурной, — я сдёрнул полотенце из-за пояса, обмотал ручку и поднял сковороду над камнем на ладонь. — Сейчас поправим.
Я держал чугун на весу, как над злой горелкой в чужой кухне, где газ не убавляется. Жар шёл снизу ровно, без огня. Сало зашкворчало, шкварки пошли пузырём и зазолотились. Я устроил сковороду на двух каменных обломках, оставив под днищем ладонь воздуха. Освободив обе руки, нарезал над ней луковицу полукольцами. Лук взялся золотой коркой, пока я считал до пяти. До пяти! Дома этому луку нужно семь минут.
Я выхватил из бочонка две горсти капусты, отжал над огнём, и рассол зашипел на камне паром, а потом бросил капусту в жир. Капуста пошла по краям тёмным, сладким, кислым духом.