— В полпояса. И дрожал от угарного дыма, пустобрёх. Три! — Я разжал кулак. Борода выскользнула змеёй, и Кузьма серым клубком покатился по горнице и юркнул в сени. Я нащупал на столе погасшую лучину, ткнул её в печные угли, раздул на бегу и выскочил следом.
В сенях пахло сухой мятой и старыми холстами. Кузьма стоял спиной к запертой двери и загораживал выход своим тощим тельцем. Ростом он был мне по колено, в рубахе из дерюги до пят, борода волочилась по полу, глазищи горели из-под бровей двумя углями, а к животу он обеими ручонками прижимал узелок с ложками.
— Не видать тебе ложек, кухарь! — взвизгнул он и упёрся босыми пятками в порог. — Хозяин в избе не тот, кто фартук нацепил, а тот, кто дом досыта накормит! А ты кого кормил, а?! Кашу Печи в устье сунул! Хлеб Печи на под свалил! Пригарь змею в пасти растолкал! А дому что досталось?! Где моё блюдечко с молоком под приступком?! Где подношение за печной угол?! Пенок хочу! Толстых, жирных, жёлтых! С молочной реки, чтоб в палец толщиной! До утра принесёшь, выложу ложки рядком на лавку. Не принесёшь, все до одной перепрячу по щелям, избу против тебя взбунтую, курьей ногой в Смородину вышибу! Поглядим тогда, кто тут главный!
Я сосчитал: ночь, лес, реки я в глаза не видел, до рассвета меньше трёх часов. Кузьма перехватил мой взгляд, понял, что загнал меня в угол, и мерзко захихикал, поглаживая узелок.
— К вечеру достану, — я прижал прокушенный палец к фартуку. — Дороги не знаю, ночь на дворе.
— До утра! — отчеканил Кузьма и подпрыгнул на пороге, прижимая узелок к пузу. — Первый раз поймали, первой ночью и платят. Закон такой!
— Чей закон, клоп подпечный?! — Я перехватил лучину, чтобы не ткнуть ему в бороду.
— Мой! — Кузьма отступил за дверь, прикрыв узелок её краем. — Не нравится, скатертью дорога в твой Нижний!
— Где река? — коротко спросил я и шагнул к нему.
— За лесом, где летом закат ложится! — прокаркал Кузьма и попятился, скаля мелкие зубы, но торжествуя. — Нос приведёт! Коли есть у тебя нос, а не колода с ушами! Ступай, ищи, а я пока ложечки пересчитаю!
Я взял берёзовое ведро, в котором бренчал железный черпак на дужке, сунул под мышку глиняную корчагу и хлопнул по карману фартука: берёзовая ложка на месте, рядом с серебряной. Потом вышел во двор и постучал в западное окно, прямо в храп.
— Думка. Подъём. Пошли гулять. — Я постучал ещё раз, громче.
— Ночью? — Думка открыла глаз. — Повар, голов у меня три, и у каждой своё мнение про ночь.
— Спать, — прохрипел Жмот, не открывая глаз. — В лес ночью не хожу, там ёлки.
— Пенки, — сказал я и поставил ведро Сластёне перед носом. — С молочной реки.
— Пенки?! — Сластёна подняла голову так быстро, что стукнула Жмота подбородком. — Я за! Я первая!
— Ведро я понесу сам, — я убрал его подальше от её пасти. — А ты по дороге не нюхай.
Жмот зевнул, и зевок получился согласным.
Кузьма стоял в сенях с открытым ртом. Он ждал, что я сяду на лавку и начну торговаться.
Горыныч шёл лесом всем телом, как трактор по бездорожью, а я шагал рядом с ведром. Светила одна Думка: в глотке у неё тлел огонь, и она держала пасть приоткрытой, как фонарь, низко над землёй. Жмот и Сластёна спали на ходу, их головы болтались на шеях и глухо стукались о стволы.