— Я свою третью неделю уговариваю, — зевнул я и потёр затёкшую шею. — Методом проб, ошибок и суточной нормы каши.
— Третью неделю! — Яга презрительно сплюнула на порог. — Ишь, разогнался, петух гамбургский! Да разве ж она тебя слушается, касатик?! Она с тобой торгуется! Каждую щепоть соли выторговывает, каждый сухой кругляк берёзы на вес берёт! Печь без торга не печь вовсе, а железка городская, мёртвая плита!
— Слышала, старшая? — Я постучал костяшками по печному боку. — Эксперт говорит, ты у нас не плита!
Печь сыто, глубоко загудела сводом и осыпала мелкую искру на под.
— А домовой у тебя завёлся? — вдруг ввернула Яга и покосилась на щель под шестком.
— Сидит за кирпичами. — Я оттянул нагрудный карман, показав три черенка. — Ложки из поставца таскает, как заведённый.
— Значит, признал тебя корень избы, — старуха одобрительно кивнула и сверкнула золотым зубом. — Коли домовой ложки прячет, значит, намертво осел, съезжать не собирается и тебя за хозяина держит. Вот когда воровать перестанет и всё на стол положит, тогда оглядывайся, касатик: беда на пороге.
Она уронила подбородок на грудь и через минуту сладко захрапела на всю горницу. Я тоже задремал под монотонный печной гул, и мне приснилась тётя Валя, которая бьёт меня половником по лбу и говорит: «Горит, сынок».
Нос проснулся раньше глаз. Тянуло палёным.
Я вскочил и открыл заслонку. Было около десяти минут первого, по солнцу. Левый угол кулебяки уже темнел, как загар у рыбака на одной щеке, а правый оставался бледным. Левый бок у Печи горячее. Весь левый бок.
— Что горит?! — Яга приоткрыла глаз. — Пирог спалил, окаянный? Где мои яйца?!
— Спокойно, всё под контролем! — рявкнул я, подвёл лопату под кулебяку, на лету прихватил её ухватом за край и развернул на полкруга, прямо в жару, не давая ей остыть. Руки обдало адским жаром, но бледный бок лёг к огню. Я захлопнул заслонку. — Левым бьёшь, старшая?! Хитришь на раздаче? У меня на банкетах не такие духовки крутились! Запомнил твой левый хук!
Печь обиженно пыхнула дымком, но тут же перешла на ровный, смиренный, бархатный гул.
— Молодец, поварской сын, — Яга снова улеглась на лавку и прикрыла глаза сухой ладонью. — Печь, она как баба строгая: уважает только тогда, когда её по делу кроют, а не сюсюкают!
В час я подвёл лопату под днище кулебяки и одним слитным движением выволок её на широкую липовую доску посреди стола. Западная ставня стояла почти закрытой, и румяная корка светилась в полумраке, как лампа под абажуром. Аромат вырвался такой, что Яга всхрапнула, подскочила и в два прыжка оказалась у меня за правым плечом, дыша кислым горячим ртом мне в ухо.
— Режь! — засипела она и вцепилась скрюченными пальцами в край стола. — Не томи душу, кухарь! У меня кишки марш играют, желудок на крыльцо выпал! Режь, говорю!
— Руки от доски, бабуля! — Я отстранил её локтем. — Десять минут на отстойку! Горячий пирог резать, только продукт переводить: пар выйдет, соки блинные перегородки размочат, каша вместо слоёв получится!
— Десять минут?! — Яга притопнула лаптем. — За десять минут у меня ступа от голода заржавеет! Ты надо мной измываешься, мучитель городской?!