— Всё, на привязи! — Я хлопнул по оттопыренному карману в сторону печи. — Теперь только со мной летать будешь!
Кузьма сидел на печном приступке, нагло болтал босыми грязными ногами и щурился на мой карман с видом матёрого шулера, у которого в рукаве осталась колода козырей.
— В тесто-то зачем засунул, вредитель? — шикнул я на него и налёг на скалку. — Это порча продукта! Чуть скалку не расколол!
— Не порча, а вековой обряд! — с апломбом отозвался домовой и скрестил пальчики на животе. — В каравай на фарт кладут, чтоб хозяин богател! Монетку медную суют, пуговицу серебряную… А я ложку положил! Самую справную!
— На чьё такое счастье, партизан? — Я перестал катать и уставился на него поверх скалки.
Кузьма надул губы и отвернулся к кирпичной стенке. Я снял с полки блюдце с остатками пенок и сунул ему под нос.
— Бережу. На потом. — Карлик за пару секунд слизал пенку, тщательно обсосал бороду до последней капли.
— На какое потом? — Я поднял скалку.
— Потом и узнаешь, — сказал Кузьма и юркнул за шесток.
Я постоял со скалкой в руке, потом раскатал верхний пласт.
Четыре Ягиных яйца я сварил вкрутую, остудил и очистил. Пятое разбил в миску и оставил желток для смазки. Собирал кулебяку так, как собирал когда-то свадебные кулебяки на Рождественской, когда в зале сидело двести человек. На нижний пласт легли по четвертям грибы, обжаренные на масле до орехового духа, фарш из рыбы, капуста с клюквой, отжатая, чтоб не текла, и рубленое яйцо Яги со сметаной, солью и мелко порубленными перьями дикого чеснока с опушки. Между начинками встали блины стеной, по три слоя. Сверху я положил верхний пласт, защипнул края косичкой, оставил в середине отдушину, чтоб пар уходил, и смазал желтком. Кулебяка лежала на лопате, большая, как печная заслонка, и золотилась ещё до печи.
— А середина где? — спросил Кузьма с приступка и вытянул шею.
— Вот, — сказал я и ткнул пальцем в крест из блинов. — Где всё сходится.
— Я её потом трону. Только трону. — Кузьма потянул палец к блинному кресту.
— Тронь после Яги, — я перехватил его палец.
Перед выпечкой я сгрёб угли к устью, подмёл под мокрым веником и прикрыл заслонку на две ладони: Печь хотела праздничного, а искры мне были ни к чему. В половине одиннадцатого я подал кулебяку в устье.
Едва край вошёл под свод, Печь выдула сноп искр, но заслонка подставила ему плечо, и искры ушли в трубу мимо корки. Печь ждала. Мне показалось, что она не удивлена: нрав свой она показала мне уже раза три, и я его запомнил.
— Вот так, — сказал я и задвинул лопату глубже. — Старшая, у нас сегодня праздник. Без твоего бока мы не справимся.
Кулебяка ушла на под ровно, как корабль в док.
Ждать предстояло два часа. Я сел на табурет у Печи. Всю ночь я просидел у змеиной спины, и с одиннадцати клевал носом, привалившись к тёплому печному боку, с тремя ложками в кармане на груди. Яга, к полудню перебравшаяся с крыльца в горницу, сидела на лавке у двери и смотрела на устье.
— Печь-то у тебя шёлковая стала, — заметила она и принюхалась к дымку. — С огнём договорился. Теперь с теми договаривайся, кого сам за стол позовёшь: второй ступеньки тебе за один поклон не дадут. Урчит, ровно сытая кошка. Я свою тридцать годков уговаривала, пока она мне горшки бить не перестала!