— Не знаю. — Климов честно пожал плечами. — Может, ему просто дали наводку, и он проверяет добросовестно. Может, знает, чей заказ. В любом случае — результат одинаковый.
— Хорошо. — Краснов встал. — Я еду в Москву.
Климов посмотрел на него.
— Зачем?
— Потому что эта история не закончится здесь, — сказал Краснов. — Гаранин сделает своё — напишет что-нибудь про бартерные схемы, поставит вопросы, передаст наверх. Дальше — зависит от того, есть ли там человек, который понимает, что такое автомобильный завод в девяносто третьем году и почему бартер — это не уклонение, а выживание. Такого человека надо найти до того, как дойдёт бумага.
В Москву он поехал на поезде — ночным, купейным. Взял папку с документами, лёг в десять, проснулся в шесть, когда поезд уже шёл через подмосковные леса.
Министерство промышленности располагалось в здании на Китай-городе — старом, имперском, с высокими потолками и паркетом, который скрипел по-особенному, как скрипит только старый московский паркет. Охранник на входе попросил удостоверение, позвонил наверх, кивнул.
Человека, к которому Краснов ехал, звали Борисов — Александр Николаевич, замначальника отдела промышленной политики. Краснов знал его ещё с восьмидесятых — не близко, но достаточно: пересекались на совещаниях, обменивались документами, один раз спорили на коллегии про нормативы качества. Борисов был из тех чиновников, которые в министерство пришли из производства и не забыли, откуда пришли. Таких становилось меньше с каждым годом.
Кабинет у Борисова был небольшой, рабочий — стол завален бумагами, на подоконнике стопки папок, на стене карта России с булавками. Борисов поднялся навстречу, пожал руку — крепко, по-производственному.
— Краснов. Сколько лет. Садитесь.
— Александр Николаевич. Спасибо, что приняли.
— Ваш завод — это не тот завод, которому отказывают. — Борисов сел, сцепил пальцы. — Слышал про вашу проверку. Гаранин?
— Гаранин.
— Он добросовестный. — Борисов сказал это без осуждения, просто факт. — Но добросовестный человек, получивший наводку, — это иногда хуже, чем недобросовестный без наводки. Добросовестный найдёт всё, что ему указали, и ещё немного.
— Я понимаю. — Краснов открыл папку. — Я привёз документы. Не чтобы оправдываться — чтобы показать контекст. — Он положил на стол несколько листов. — Вот наш баланс за девяносто второй — девяносто третий. Вот денежные потоки. Вот объём бартерных соглашений. Вот курсовая разница, из-за которой деньги перестали работать. — Он говорил ровно, как на производственном совещании. — Бартер — это не схема уклонения. Это был единственный способ держать конвейер, когда нормального денежного обращения не существовало. Мы не первые это придумали и не последние. Половина промышленности в девяносто третьем работала так же.
Борисов смотрел на документы.
— Я знаю, — сказал он. — Я это знаю, Краснов. Вопрос в том, знает ли это Гаранин и его руководство. Прокуратура смотрит на букву, не на контекст. А буква у бартерных соглашений иногда выглядит… творчески.
— Вот почему я здесь.