[43] Итак, она вернулась к жизни, чтобы умереть; после каждой остановки маленькие ожившие мумии прибегали со священными мешочками зелья, и стоило только мамаконас, не прекращавшим своих песнопений, зажечь в вазах бесценные смолы из Сандии, как она снова превращалась в недвижную статую, готовую подчиняться их ловким ручкам. Так, проехав почти все Перу, они приехали в Арекипу, в маленький домик, сложенный из обожженного на солнце кирпича, который, судя по всему, являлся последним пристанищем перед Домом Змея. Там она впервые увидела Гуаскара; он нес на руках бесценный груз, завернутый в шаль. При его появлении ей удалось привстать, и она воскликнула: – Ты пришел спасти меня! – Она произнесла эту фразу, не думая обо всех ушах, что услышали крик ее души. Индеец ответил ей: – Ты принадлежишь Солнцу, но прежде чем оно возьмет тебя к себе, я сумею порадовать тебя. Сейчас ты сможешь обнять своего маленького брата. Он откинул вуаль, и она увидела спящего Кристобаля. Громко вскрикнув, она рванулась вперед, но Гуаскар мгновенно отступил, ибо касаться Супруги Солнца запрещено. Трое хранителей храма укоризненно покачали своими уродливыми головами; потом они приказали одной из мамаконас поднести спящего ребенка к Марии-Терезе. Та в отчаянии выхватила брата из рук жрицы и, прижав к груди, со слезами на глазах осыпала его поцелуями. С тех пор как она стала пленницей, она плакала впервые. Ее слезы капали на веки ребенка, и тот открыл глаза. – Как он к вам попал? Вы не причинили ему вреда? – спрашивала она. Пока ребенок, повиснув на шее у старшей сестры, заливался слезами, всхлипывая: «Мария-Тереза, Мария-Тереза!», Гуаскар ответил: – Мы сделаем все, что он захочет. Больше всего я хотел бы вернуть его родным. Он сам пришел к нам, разыскивая вас. И сам решит свою участь, так что пусть будет осторожен в своих речах! Это все, что я могу сказать, все, что могу для вас сделать. Трое хранителей храма подтвердят мои слова. Три мумии закивали отвратительными головами, подтверждая правдивость слов Гуаскара.
Мария-Тереза, по-прежнему крепко прижимавшая к себе брата, подняла к нему прекрасное и необычайно испуганное лицо: – Что вы такое говорите? Что вы хотите сказать своим «пусть будет осторожен в своих речах»? Неужели такому малышу нужно опасаться неосторожного слова? Гуаскар повернулся к маленькому Кристобалю: – Дитя! Хочешь пойти со мной? Я отведу тебя к отцу! – Я хочу остаться с Марией-Терезой, – ответил Кристобаль. – Ребенок все сказал, – произнес Гуаскар. – Он больше не расстанется с тобой! Ведь таков обычай, не так ли? Трое хранителей храма закивали жуткими черепами. Перед тем как уйти, Гуаскар произнес слова из псалма индейцев аймара: «Счастливы те, кто невинными попадут в царство Солнца, чистыми, как сердца младенцев на заре мира!» – Гуаскар!.. Гуаскар! Вспомни о моей матери! Пощади нас!.. Но Гуаскар, сделав прощальный жест в сторону трех хранителей храма, вышел из комнаты. В приливе безумной нежности Мария-Тереза прижала к себе маленького Кристобаля: – Несчастный малыш, зачем ты сюда явился? – Чтобы сказать тебе, Мария-Тереза, чтоб ты не боялась. Папа и Раймон придут… Они тебя ищут, они идут по нашему следу. Они нас спасут… но если ты умрешь, я хочу умереть вместе с тобой. Тогда они заплакали и долго сидели, обнявшись, и продолжали плакать, а слезы, что бежали по их щекам, сливались в единый поток. Вскоре вернулись мамаконас, расставили треножники, священные сосуды и зажгли благовония из Сандии. И оба пленника уснули в объятиях друг друга. А сейчас она проснулась в Доме Змея, не чувствуя более ни слез, ни поцелуев малыша Кристобаля. Однако он кричал, звал ее… Она попыталась встать с кресла, куда ее усадили. И увидела Кристобаля, совершенно обнаженного, в руках у мамаконас. Испуганная Мария-Тереза хотела броситься на помощь брату, но ее немедленно окружили шесть мамаконас и успокоили, заверив, что мальчику не причинят никакого зла: они просто одевают его – так же, как потом станут одевать и ее, ибо они оба должны облачиться в платье из кожи летучих мышей! [44] Обращаясь к ней, женщины величали ее титулом, которого девушка еще не слышала из их уст. « Coya », говорили они, Койя, что на языке инков означает «повелительница». Могучими руками они вертели ее как куклу, стащили желтую одежду, в которую облачили на первом этапе пути из гасиенды Ондегардо, а потом снова, как делали тогда, принялись умащать маслом и ароматическими мазями, распевая монотонные протяжные песни, удивительным образом усыплявшие разум. Это были высокие и крепкие женщины из провинции Пуно, рожденные на берегах озера Титикака. Сильные и красивые, во время ходьбы они словно пританцовывали, ритмично, мягко и согласованно. Лишь иногда из черных покрывал, которые окутывали мамаконас, выныривали обнаженные мощные руки цвета бронзы. Не видны были даже лица, скрытые под черными вуалями, только большие прекрасные глаза были вольны глядеть на окружавший их мир. Мария-Тереза и маленький Кристобаль боялись их, но они совсем не были злыми.