Я закрыла глаза, отдавшись набежавшей волне. Это не была ласка. Это был шквал, попытка сжечь в этом огне всю накопленную годами ярость, боль и обиду. И я принимала это. Потому что в его жесткости, в этой почти грубости, была страшная, искалеченная нежность и крик о помощи, который он не мог произнести вслух. И для меня, хранительницы чужих тайн и несущей свой собственный груз, это было языком, который я понимала с полуслова.
Он затих, тяжело дыша, всем своим весом прижимая меня к столу. А потом, будто очнувшись, резко отпустил мои запястья и отшатнулся. Его глаза, еще секунду назад затуманенные страстью и яростью, стали ясными и испуганными.
– Боже, Алиса… Прости, – его голос сорвался, он провел рукой по лицу. – Я… я не хотел… Я сделал тебе больно?
Он развернул меня, бережно, почти с благоговением, и прижал к себе, пряча лицо в моих волосах. Его объятия были уже другими – не сжигающими, а умоляющими о прощении.
– Мне так стыдно, – прошептал он в кожу моего плеча. – Я превратился в животное. Я не хотел так… не с тобой.
Я обняла его в ответ, позволив своему телу расслабиться в его дрожащих руках. Затем мягко отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Я подняла руку и коснулась его щеки, проводя пальцем по влажному следу у его виска. Он зажмурился.
– Ничего, – тихо сказала я. – Все в порядке. Ты не сделал мне больно.
И я поцеловала его. Нежно, несмотря на соленый привкус его кожи и свою собственную взволнованность. Это был поцелуй не страсти, а принятия. Прощения. Понимания.
Он облегченно выдохнул, и все его тело дрогнуло, будто с него сняли тяжеленный груз. Он смотрел на меня с таким изумлением и благодарностью, что у меня сердце сжалось.
Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел через спальню в большую хозяйскую ванную, примыкавшую к его комнате. Он помог мне снять платье, его пальцы, еще недавно такие грубые, теперь дрожали, расстегивая пуговицы с почтительной осторожностью. Он делал все медленно, восстанавливая ритуал нежности, который сам же и нарушил.
Он включил воду, и вскоре комната наполнилась паром. Мы стояли под горячими струями, и вода смывала с наших тел следы страха, гнева и отчаяния. Он взял гель для душа и начал намыливать мне спину, его движения были медленными и аккуратными. Пена стекала по моим плечам, по его рукам, закручиваясь в воронку у наших ног.
И тогда, под этот убаюкивающий шум воды, он заговорил.
– Я тебя люблю, – произнес он тихо, но так четко, что слова прозвучали громче любого грома.
Вода продолжала литься, а я замерла, не веря своим ушам. Я медленно обернулась к нему. Его лицо было серьезным, глаза смотрели прямо на меня, без тени сомнения.
– Почему? – выдохнула я, сама не зная, что хочу услышать. Вопрос вырвался сам собой.
Он улыбнулся, уголки его губ дрогнули. Он провел мокрой рукой по моей щеке, смывая капли, смешанные с внезапно навернувшимися слезами.
– Потому что ты – единственная, – сказал он, и его голос вновь обрел ту твердость, что была ему свойственна, но теперь в ней не было и намека на агрессию. – Единственная, кто с самого начала говорил мне правду в лицо. Не поддакивала, не пыталась понравиться, не играла в какие-то игры. Ты бросала мне вызов на каждом шагу. Ты смотрела и смотришь на меня не как на кошелек или статус, а как на… просто мужчину. Со всеми его тараканами и прошлым. И принимала. Даже вот это… это мое сегодняшнее уродство.