— А ещё двое?
Шмелёв посмотрел на него.
— Дорофеева Зинаида Львовна, фармацевт, — сказал он. — Не выходит на работу с четвёртого августа. Заведующая аптекой писала заявление в полицию восьмого. Материал в отделе на Стеклова, отказной, потому что «признаков криминала не установлено, вероятен добровольный выезд».
— А Рябинина?
— Рябинина Ольга Ильинична, гардеробщица филармонии, — сказал Шмелёв. — Не выходит с двадцать шестого июля. Филармония на ремонте до сентября, гардероб закрыт, её никто не искал. Заявлений нет.
В кабинете было тихо.
— Трое, — сказал Астахов. — Одна убита, двое пропали.
— Мишань. — Шмелёв сел. — Кто эти люди?
Материал по Дорофеевой Астахов забрал в тот же день.
Он был тонкий: заявление заведующей, объяснение соседки, справка о том, что абонент не отвечает, рапорт участкового и постановление об отказе.
Квартиру вскрывали в пятницу, с понятыми.
Однокомнатная на Стеклова, чистая, пустая тем же способом, каким была пуста комната Хвощина. Койка, стол, чайник. В шкафу — три халата и два платья.
Ни одной фотографии.
В прихожей на полу лежала аккуратная стопка почты, накопившейся за две недели.
А в кухне, на столе, стояла кружка с недопитым чаем, покрывшимся плёнкой, и лежала раскрытая книга — «Лекарственные растения средней полосы», издание шестьдесят четвёртого года, потрёпанная так, как трёпаются книги, которые читают всю жизнь.
— Она собиралась вернуться к чаю, — сказала Лида.
— Дверь?
— Замок целый. Никаких следов. — Лида прошлась по комнате. — Миш, тут не было борьбы. Тут вообще ничего не было. Она встала из-за стола и ушла.
Астахов присел у порога и приподнял край линолеума.
Под линолеумом, в углублении, вычищенном в бетоне чем-то узким, лежала медная заготовка.
Он посмотрел на неё и не стал трогать.
— Что там? — спросила Лида.
— Мусор, — сказал Астахов.
Он опустил линолеум и разгладил его ладонью.
В подвал на Тополиной Астахов спустился в пятницу вечером, с восемью фамилиями в кармане.
Он искал не статью — он искал слово.
«Тихий» в «Книге родов и обличий» встречалось трижды, и все три раза не как название породы, а как определение: «тихая» про студёную, «тихий брат» про подменного, «тише прочих» про кого-то на сорок первом листе.
Слова «тихие» как общего имени в книге не было.
Астахов нашёл его в тетрадях.
Восьмая тетрадь, за две тысячи четвёртый год, дедовым почерком, уже мельче, чем в семидесятые:
«Пишу про тихих, потому что в книге про них общего нет, а надо бы.
Тихими у нас зовут не породу, а образ жизни. Тихий — это всякий, кто живёт среди людей долго, не берёт лишнего и не мешает. Он может быть тихоболью, может быть домовым жильцом, может быть кем угодно из тех, про кого в книге написано „безвреден“.
У них у всех одно общее устройство: они устраиваются при деле. Тихий не сидит в лесу. Тихий идёт туда, где люди ходят каждый день и где на него не смотрят: при больнице, при рынке, при бане, при котельной, при гардеробе. Место, где ты весь день на виду и где тебя никто не помнит, — самое надёжное укрытие, какое есть.
Второе общее: бумаги. Всякому тихому раз в тридцать-сорок лет нужно новое имя, потому что он не стареет. Берут там, где нечего проверить: в местах, где архив сгорел, утонул или потерян. У нас в области таких за век было четыре.