— Значит, за ним смотрели, — согласился Астахов.
Гурьев побарабанил пальцами.
— Орудие?
— Не найдено. Трёхгранное, узкое.
— Как в феврале?
Астахов посмотрел на него.
— Валерий Тимофеевич, вы читали дело по промзоне?
— Я все твои дела читаю, — сказал Гурьев. — Год до пенсии, майор, мне больше делать нечего. — Он сцепил пальцы. — Так вот, я скажу тебе вещь, которую ты не хочешь слышать. Если у меня по городу за полгода два трупа от одинакового редкого орудия, а по первому сидит человек, который признался, — то у меня либо два разных дела с совпадением, либо в феврале сел не тот.
— В феврале сел тот, — сказал Астахов. — Там билинг, признание, экспертиза и куртка с нашивкой.
— Тогда что?
— Тогда таких орудий больше одного, — сказал Астахов.
Гурьев смотрел на него.
— И сколько их?
Астахов подумал про деревянный ящик с отделениями, где лежало девять штук, и про Пашку, который в марте сказал: «мне от отца досталось семьдесят три, осталось сорок с чем-то».
— Не знаю, — сказал он. — Много.
Литвина Астахов нашёл в понедельник, во дворе дома восемнадцать по Полевой.
Дворник домётывал вдоль газона и, увидев его, поставил метлу.
— Товарищ майор.
— Гордей Никитич.
— Опять кто-то? — спросил Литвин без всякого выражения.
— Опять.
Они сели на ту же лавочку, где сидели в конце июня. Август кончался, тополя уже начинали сыпать, и на асфальте лежал первый жёлтый лист, который Литвин тут же машинально подгрёб ногой.
— Гордей Никитич, я приехал спросить одну вещь, и она вам покажется странной даже на фоне всего.
— Меня трудно удивить.
— Двенадцатого августа на вещевом рынке убили человека. Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой.
Литвин кивнул.
— Читал в «Вестнике».
— Вы бывали на этом рынке?
— Раз в месяц, — сказал Литвин. — Мне метлу вязать, черенки покупаю. И перчатки.
— У кого?
— Так у него и покупал, — сказал дворник. — У Аркадия Матвеевича. Он в шестом ряду стоял.
Астахов помолчал.
— И от него тянуло?
Литвин посмотрел на него.
— Нет, — сказал он. — Никогда.
— Он был убит. Вы такого и не чуете.
— Не чую, — согласился Литвин. — Но я вам, товарищ майор, скажу другое, раз уж вы спрашиваете. Я его пятнадцать лет знал в лицо. Я к нему пятнадцать лет подходил за черенками. И я ни разу от него ничего не чуял — ни хорошего, ни плохого, ни болезни, ни здоровья.
— И что это значит?
— То же, что с вами, — сказал Литвин. — Пусто.
Он поставил локти на колени.
— Я вам в июне сказал: вы третий, кого я не слышу. Так вот я, наверное, соврал.
— Как соврал?
— Не соврал, а не подумал, — сказал Литвин. — Я вам считал только людей, которых знаю близко. А если считать всех, кого я за жизнь встретил и не услышал, — их наберётся десятка два.
Астахов сидел очень тихо.
— Опишите их.
— Да не опишешь. — Литвин потёр щёку. — Они разные. Гардеробщица в филармонии, я туда с внучкой соседкиной ходил. Мужик из котельной на Литейной, я к нему за трубой ходил. Санитарка в больнице, я лежал в шестнадцатом с ногой. Ну и вот Аркадий Матвеевич.
Он поднял голову.
— И знаете что? — сказал он. — Они все хорошие.