Глава 26. Гранёное снова
Городской вещевой рынок на Заводской закрывался в шесть, и в половине седьмого там оставались только те, кто убирал.
Уборщица Тоня нашла его в двадцать минут восьмого, за железным рядом, между пустыми поддонами и стеной склада, там, где летом растёт лебеда и куда никто не ходит.
Она не стала кричать. Она сходила к сторожу, сказала «там человек лежит», и сторож, шестидесятилетний Никодимыч, пошёл смотреть с фонарём, хотя было ещё светло.
— Ну человек, — сказал он. — Мёртвый.
— Я и говорю.
— Ты чего не позвонила?
— А я номер забыла, — сказала Тоня. — Я в шоке.
Никодимыч позвонил сам.
Астахов приехал в двадцать один десять, когда над рынком уже висел тот августовский свет, при котором тени длинные, а воздух — как тёплая вода.
— Мужчина, — сказал Гринько, поднимаясь с корточек. — На вид пятьдесят — пятьдесят пять. Смерть наступила часов десять — двенадцать назад, то есть примерно между семью и девятью утра.
— Днём? На рынке?
— Здесь? — Гринько обвёл рукой заваленный поддонами закуток. — Тут можно неделю пролежать. С той стороны склад без окон, с этой — забор.
Астахов присел.
Мужчина лежал на боку, в рабочей куртке и в кепке, которая откатилась в лебеду. Обычное лицо, обветренное, с недельной щетиной. Рядом валялась брезентовая сумка, из которой высыпались гвозди.
— Причина?
Гринько выпрямился и посмотрел на него.
— Вот теперь слушайте внимательно, — сказал он. — Проникающее ранение. Орудие узкое. Трёхгранное.
Астахов не пошевелился.
— Гранёное, узкое, длиной в ладонь, — сказал Гринько, глядя ему в лицо. — Я это уже говорил однажды. Третьего февраля, в промзоне на Литейном шоссе, над мужчиной в чужой куртке.
— Я помню.
— Я тоже помню, — сказал эксперт. — И я помню, чем то дело кончилось: орудие изъяли из машины гражданина Дороша, гражданин Дорош признался, дело ушло прокурору, орудие лежит в вещдоках.
— Лежит, — сказал Астахов.
— Я утром проверю, — сказал Гринько. — Не потому, что сомневаюсь. Потому что я аккуратный.
Он проверил. Лежало.
Лида Ковач работала у стены.
— Миш, тут интересно, — сказала она. — Смотри под ноги, не затопчи. Вот здесь он стоял. Вот здесь второй.
— Второй?
— Второй, — сказала Лида. — След неполный, кроссовок сорок третьего, подошва изношенная. И вот тут ещё. — Она показала на утоптанную землю у поддона. — Он тут стоял долго. Топтался. Минут двадцать, может, полчаса.
— Ждал.
— Ждал, — согласилась Лида. — И курил, но окурки унёс. Я нашла две крошки табака и пепел.
Астахов обошёл закуток по кругу.
Отсюда, из-за поддонов, был виден весь железный ряд: раскладные столы, ящики с гвоздями, лоток с ключами.
И третий ряд.
Он стоял и смотрел на третий ряд минуты две.
Стол Пашки убрали ещё в марте.
Личность установили к обеду следующего дня, и установили легко.
Хвощин Аркадий Матвеевич, пятидесяти четырёх лет, торговец скобянкой, арендовал место в шестом ряду восемь лет. Проживал: улица Литейная, 22, комната в общежитии.
— Опознали двое, — доложил Шмелёв. — Соседи по ряду. Говорят: тихий, безотказный, торгует гвоздями и замками, покупателей не обвешивает, что для рынка примерно как святость.